Книга Нулевой токсин, страница 28 – Мария Эмви

Несмотря на спокойствие трекеров, пациент номер семь и его куратор все еще оставались в этом положении. Элизабет на коленях у бортика, склонившись над ледяной гладью, и Залман, стоящий по грудь в четырехградусной воде. Его руки по-прежнему сжимали ее ладони на глубине полуметра, сплетая их пальцы в замок. Холод был невыносимым, он ломил кости, но Элизабет не пыталась вырваться. Парадокс заключался в том, что этот лед дарил ей единственное в мире чувство безопасности. Пока ее руки находились под водой, ее браслет оставался зеленым. Система «Апейрона» была слепа к тому, что происходило между ними, списывая замедленный пульс куратора на рабочий процесс в крио-зоне.

Элизабет прерывисто выдохнула, и облачко пара сорвалось с ее губ.

— Мы… не можем долго так сидеть, — голос девушки дрожал сейчас не от страха, а от холода, сковывающего мышцы. — Рефлекс ныряльщика временен, мистер Левин, вы получите переохлаждение. У вас есть максимум пять минут до того, как начнется гипотермия.

Залман даже не моргнул. Его голубые глаза изучали ее лицо с напряженной концентрацией.

— Пять минут — это триста секунд, Элизабет. Более чем достаточно для обмена переменными.

Он чуть сжал онемевшие пальцы девушки под водой.

— Вчера кто-то сломал ваш ритм. Судя по вашей реакции на сказанное мною, смею предположить, что это человек, ради которого вы каждый день надеваете эту уродливую форму и играете роль бесчувственной детали в механизме Сфорцы. Чью энтропию вы пытаетесь контролировать, рискуя собой, Элизабет?

Девушка опустила глаза. Вода искажала очертания их сплетенных рук, делая их похожими на бледный коралловый риф. Она никогда и никому в клинике не рассказывала о своей семье. Даже Саре, с которой обедала каждый день. В «Апейроне» личные трагедии считались признаком слабости. Здесь ценилась только стерильная эффективность.

Но Залман не был частью «Апейрона». Он был такой же аномалией, как и она сама. И прямо сейчас, замерзая ради нее в ледяной купели, этот человек заслуживал правды.

— Ганс, — выдохнула Элизабет, имя слетело с ее губ вместе с еще одним облачком пара. — Его зовут Ганс, он мой младший брат. Ему пятнадцать.

Девушка замолчала, собираясь с силами. Холод помогал. Он замораживал слезы, которые в любой другой ситуации уже текли бы по ее щекам.

— У него нейродегенеративное заболевание, редкая мутация. Миелиновые оболочки его нервов разрушаются. Ганс находится в специализированном хосписе в Сиэтле. Вчера утром врач сказал мне… — голос Элизабет сорвался, но она заставила себя продолжить. — Сказал, что объем его легких падает. Моего брата перевели на частичную искусственную вентиляцию.

Залман слушал молча. Он не пытался перебить девушку сочувствующими охами, как это обычно делают люди. Мужчина воспринимал информацию, как сверхмощный процессор, не оценивая ее, а принимая как факт.

— Мой отец… — Элизабет сглотнула, чувствуя горечь этого слова. — Был игроком. Он оставил нас с долгами, которые нормальный человек не выплатит и за три жизни. Поэтому я здесь. Эта клиника — единственное место в мире, которое платит достаточно, чтобы покрывать счета Ганса. Моя зеленая лампочка на этом чертовом браслете — это кислород в его легких. Если я нарушу протокол, если Сфорца уволит меня… Ганс задохнется.