Книга Нулевой токсин, страница 58 – Мария Эмви

В этом не было ничего удивительного. Даже в своей пустой и покорной ипостаси Залман Левин оставался невероятно привлекательным мужчиной. Резкие скулы, белые, как снег, чуть вьющиеся волосы, спадающие на лоб, широкие плечи под тканью тонкой водолазки. Амалия медленно, с грацией сытой кошки, пересекла зал и опустилась на стул прямо напротив него. Элизабет тут же напряглась, увидев это, ее пальцы на краях планшета побелели.

— Вы Левин-младший, верно? — голос Амалии был низким, с легкой, тщательно выверенной хрипотцой. Она не ждала ответа, подперев подбородок изящной рукой с безупречным матовым маникюром. — Я читала о вас в Форбс еще до того, как мой психоаналитик запер меня в этом санатории для сумасшедших. Говорили, что с вами невозможно договориться. Что вы просто стихийное бедствие в зале заседаний! Неужели, это правда?

Залман не поднял глаз от доски. Мужчина выдержал паузу ровно в три секунды — стандартное время задержки реакции для пациентов после третьего уровня седации. А затем медленно передвинул пешку на Е4.

— Мои предыдущие социальные взаимодействия были признаны неэффективными, — ответил он своим безэмоциональным голосом, глядя на синий свет голограммы. — Это в прошлом.

Амалия бархатисто рассмеялась, и этот наигранный смех резанул Элизабет по ушам, как пенопласт по стеклу.

— О, ну бросьте! — француженка подалась вперед, вторгаясь в личное пространство Залмана, намеренно нарушая положенную уставом полутораметровую дистанцию. — Вы же не из тех, кто глотает эту чушь Сфорцы целиком? Я вижу, как вы смотрите на эти шахматы. Вы все еще просчитываете ходы. Мистер Левин, вы значительно умнее этих пустых манекенов вокруг.

Элизабет, стоящая в пяти метрах от них, почувствовала, как ей перестает хватать кислорода. Она знала, что у Залмана сенсорная гиперчувствительность, знала, что близость этой женщины, запах ее пусть и гипоаллергенного, но все же крема, звук ее смеха должны сейчас причинять ему физический дискомфорт. В своем нормальном состоянии он бы уже высказал ей все, что думает об амплитуде ее голоса, и пересел бы за другой стол, сославшись на нарушение аэродинамики. Но сейчас он играл роль. А роль идеального и подавленного пациента подразумевала абсолютную толерантность к внешним раздражителям, ему должно было быть все равно. И поэтому Залман не отстранился. Амалия, восприняв его неподвижность как знак молчаливого поощрения ее флирта, улыбнулась. Девушка протянула руку с длинными тонкими пальцами и накрыла своей ладонью руку Залмана, лежащую на краю стола.

— Научите меня играть, мистер Левин, — мурлыкнула она, поглаживая его костяшки большим пальцем. — В этой клинике так невыносимо скучно. Нам нужно как-то развлекать друг друга, чтобы не сойти с ума от этой гнетущей тишины, не так ли?

Мир вокруг Элизабет перестал существовать. Ее взгляд прикипел к холеной руке Амалии, покоящейся на бледной руке Залмана. На той самой руке, которая не так давно страстно сжимала лицо Элизабет в серверной. На тех самых пальцах, которые выстукивали ей тайное послание, когда она передавала планшет на подпись. В груди девушки вспыхнул пожар. Это было чувство, древнее и примитивное, как сам мир, которое не поддавалось никакой научной логике. Квинтэссенция гнева, обиды и собственничества. Банальная и жгучая ревность. Токсин чистой воды, который прямо сейчас, на глазах у всех, разъедал идеальный, годами выверенный самоконтроль куратора Коваль.