Книга Лавка забытых вещей. Дело о белом пере, страница 2 – Марина Исайр

Новый настоятель продержался ровно сутки после похорон, а на второе утро позвал меня в маленькую приёмную. Он говорил мягко, даже сочувственно, но я всё равно слышала под его словами облегчение. Не злое, нет, а просто обычное человеческое облегчение человека, который наконец может убрать неудобную вещь с неудобного места.

— Лилия, ты уже взрослая. Приют не может держать тебя вечно.

Я могла бы напомнить, что взрослой считаюсь уже три года, потому что по правилам должна была уйти в восемнадцать. Могла бы сказать, что мать Агата оставила меня помощницей в архиве не из жалости, а потому что знала: за стенами приюта мне будет сложнее прятать дар. Могла бы даже спросить, почему все эти годы никто не возражал, пока настоятельница была жива.

Но зачем?

Те, кто молчит при сильных, очень любят вспоминать правила при слабых.

Я только кивнула, потому что спорить было бессмысленно, да и силы на споры ушли вместе с похоронами.

За два дня до смерти мать Агата позвала меня ночью в часовню Грани. Помню, как сквозило от каменного пола, как дрожали огоньки свечей и как долго она смотрела на тяжёлую икону, прежде чем всё-таки отодвинула её в сторону. За иконой оказался тайник, о котором в приюте не знал никто. Там лежали монеты, банковские расписки, несколько небольших камней в бархатном мешочке и письмо, написанное её неровным почерком.

— Когда меня не станет, уезжай из Эльмара, — сказала она тогда. — Не жди, пока тебя начнут жалеть или бояться. Жалость быстро заканчивается, а страх, наоборот, имеет привычку расти.

— Куда мне ехать?

— Туда, где тебя не знают.

Тогда я ещё хотела возразить, что она преувеличивает. Что люди в Эльмаре привыкли ко мне, что я осторожна, что уже давно не отвечаю призракам при посторонних и не смотрю сквозь живых людей слишком пристально. Но мать Агата умела видеть дальше чужого упрямства, а я слишком хорошо знала её голос: так она говорила только тогда, когда спор уже проигран заранее.

В письме было коротко:

«Лилия, твой дар не проклятие. Но люди редко боятся самой тьмы. Чаще они боятся двери, которую не умеют закрыть, и если белые перья вернутся, не верь тем, кто скажет, что прошлое умерло».

Дальше чернила расплывались, будто она хотела написать ещё, но рука уже не слушалась.

Я перечитывала письмо столько раз, что знала каждую букву, каждое дрожащее соединение, каждый тёмный след от пера. Только понимания от этого не прибавлялось. Белые перья. Дверь. Прошлое. Всё звучало так, словно мне оставили не объяснение, а обрывок чужого разговора, в котором самое важное сказали до моего появления.

И вот теперь я была в Ровенхольме.

В чужой стране, в слишком большом городе, с котом, саквояжем и деньгами, которые мать Агата собирала не для себя, хотя могла бы купить на них тёплую шаль, нормальные сапоги и лекарства получше тех, что ей выдавал приютский лекарь.

Я приехала сюда не за приключениями. С приключениями у меня отношения с детства не складывались: они находили меня сами и обычно в самый неудобный момент. Мне нужен был маленький магазинчик, желательно с комнатой наверху, чтобы можно было жить скромно, продавать старые вещи, чинить простые артефакты, не отвечать на лишние вопросы и, по возможности, не разговаривать с мёртвыми при свидетелях.