Книга Лавка забытых вещей. Дело о белом пере, страница 33 – Марина Исайр

Эвран попытался сделать ещё шаг, но уже не смог.

Его не разорвало на кровь или пепел. Не было страшного крика, от которого рушатся стены, а просто место, где он стоял, постепенно стало пустым, словно мир наконец вспомнил, что этого человека давно не должно здесь быть.

Когда всё закончилось, я ещё несколько секунд стояла с раскрытой ладонью и не могла понять, почему в ней ничего нет, а потом призраки девушек поднялись над кругом.

Их лица стали спокойными. Не счастливыми — нет, такую смерть счастьем не исправишь, но спокойными, будто кто-то наконец открыл дверь, перед которой они слишком долго стояли.

Ирис улыбнулась мне.

— Спасибо.

Они уходили одна за другой, и я смотрела, пока свет не растворился в холодном воздухе комнаты.

Тая осталась.

Я повернулась к ней так резко, что едва не пошатнулась.

— А ты?

Она скрестила руки на груди.

— Даже не мечтай. У тебя в лавке порядок без меня рухнет за день. Кто, по-твоему, будет следить, чтобы череп стоял в правильном месте?

Я рассмеялась и заплакала одновременно, потому что сил выбирать что-то одно уже не было.

Рей стоял рядом, бледный, мокрый, с разбитым виском, и смотрел на пустое место, где исчез Эвран, а потом перевёл взгляд на меня.

— Я видел, — сказал он тихо.

— Что?

— Не всё. Но достаточно.

Я вытерла щёку рукавом, хотя мать Агата за такое точно сделала бы замечание.

— И?

Рей помолчал.

— Призраки существуют.

Тая всплеснула руками.

— О, живой мужчина сделал открытие века! Срочно дайте ему медаль и булочку.

Рей нахмурился.

— Она сейчас что-то сказала?

Я посмотрела на Таю, потом на Рея, и впервые за эту ужасную ночь мне стало почти смешно.

— Да.

— Оскорбительное?

— Скорее точное.

Дамиан, который сел прямо на мокрый каменный пол и теперь осторожно ощупывал собственное плечо, поднял руку.

— Я тоже хочу узнать, что она сказала, но сначала, пожалуйста, скажите, что мы можем выбраться отсюда и больше сегодня никто не будет открывать Грань, закрывать Грань или разговаривать с людьми, которые официально мертвы двадцать один год.

Моррис фыркнул.

— Вот, — сказала я. — Даже Моррис согласен.

Рей посмотрел на кота.

— Он тоже высказался?

— Нет. Но осуждает.

— Кого?

Я оглядела разрушенный круг, мокрые стены, пепел вместо перьев и нас всех — грязных, уставших, живых.

— Всех понемногу.

Через две недели Медная улица снова пахла булочками, дождём и свежей краской, и я впервые за всё время поймала себя на мысли, что, возможно, действительно начинаю привыкать к Ровенхольму. Не к убийствам, разумеется, не к белым перьям и не к подземным комнатам, где люди двадцать лет пытались спорить со смертью, а к обычным вещам: к голосу Минны за стеной, к часам Орвена, которые звонили то вовремя, то с характером, к Нилу, который приносил газеты и всё ещё косился на чайник, хотя уверял, что теперь совсем не боится.

Вывеску я вымыла сама. Стояла на стремянке, тёрла старые буквы мокрой тряпкой и слушала, как Тая, зависнув рядом, командует процессом с видом опытного мастера. Она уверяла, что буква «Р» всё ещё грязная, что я неправильно держу тряпку и что настоящая хозяйка лавки должна уважать мнение постоянных жильцов. Я в ответ предложила ей взять вторую тряпку, после чего Тая оскорбилась и заявила, что пользоваться слабостями мёртвых некрасиво. Моррис всё это время сидел на подоконнике и наблюдал так, будто лавка держалась исключительно на его терпении.