Книга Между мирами и нами, страница 40 – Юлия Александровна Васильева

— Мы тоже, — ответила Юнда. — Мы пьём портвейн на кухне и слушаем песни про опиум. Какая разница?

— Разница есть. Они не похожи на нас.

— А какие мы, Алессар? Ты ещё помнишь?

— Нет. Но ты знаешь, и это главное.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Они перестали гулять по парку, перестали сидеть на скамейке у реки. Вместо этого — душная кухня, залитая светом люминесцентной лампы, которая моргала каждые пять минут. Юнда курила прямо в квартире, даже не открывая форточку. Алессар уже не морщился — привык.

— Ты стала больше курить, — заметил он.

— А ты стал больше пить, — ответила она.

— Потому что мне грустно.

— А мне грустно оттого, что тебе грустно.

Они смотрели друг на друга, в их взглядах не было прежнего тепла, зато появилась сильная усталость.

— Может, хватит? — спросил Алессар. — Может, не надо больше звать этих людей?

— А что мы будем делать вдвоём?

— Не знаю. Смотреть кино, гулять.

— На улице холодно.

— Ну так надень шапку.

— Мне не идут шапки. Я в них как чучело.

— Юнда, мне это всё не нравится.

Она затушила сигарету, подошла к нему, села на колени, обняла. Он чувствовал запах дыма, портвейна и её духов — дешёвых, цветочных, которые уже не перебивали вонь морального разложения.

— Мы скатываемся, — прошептала она ему в ухо. — Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И нам это нравится?

— Не знаю. Мне не нравится, но я не могу остановиться.

— Потому что это как опиум, — сказала Юнда. — Ты знаешь, что это медленная смерть, но тебе всё равно. Потому что без этого уже скучно.

— Тебе со мной скучно?

— Нет, с тобой интересно. Но мы оба делаем вид, что нам нужны эти дурацкие вечеринки, чтобы быть крутыми. А на самом деле мы просто боимся остаться вдвоём.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. В колонках заиграла новая песня — «Сердцебиение». Юнда закрыла глаза, прижалась к нему крепче.

— Ты слышишь? — спросила она.

— Что?

— Как бьётся моё сердце.

— Нет. Только твоё шумное дыхание.

— Потому что сердце бьётся тихо. Его можно услышать только в тишине.

— А у нас никогда не бывает тишины.

— Вот именно.

Они замолчали. Камень на столе мигнул ярко-бордовым, и на этот раз Алессар заметил.

— Он опять светится, — сказал он.

— Не обращай внимания.

— Но он никогда не светится просто так.

— Алессар, — Юнда открыла глаза, посмотрела на него устало. — Пожалуйста, не сейчас. Я хочу просто посидеть с тобой.

— Хорошо, — сказал он и обнял её крепче.

Но камень продолжал мигать. Багровый свет пульсировал в такт их медленному саморазрушению. А они делали вид, что ничего не замечают. Так они и уснули на диване в обнимку. Алессар открыл глаза первым, и вокруг была уже не комната: грязные опилки под ногами, погасшие софиты, запах гуталина и портвейна. Где-то играла «Агата Кристи», но замедленная, зловещая, как похоронный марш. Над головой распластался чёрный шатёр, рваный полог которого хлопал на ветру.

— Юнда? — позвал он.

— Я здесь, — ответила она из темноты. — И, кажется, я в платье.

Он подошёл ближе. На Юнде было белое кружевное старомодное платье, но в самом низу подол его был чёрным, будто обожжённым. Лицо девушки было слишком бледным, губы накрашены помадой цвета старой крови.

— Ты как невеста на собственных похоронах, — сказал Алессар.

— А ты — клоун, — она указала на него.