Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 182 – Сандра Барро

* * *

Утро выдалось прохладным, с тем самым тягучим петербургским туманом, который, кажется, проникает даже под сукно пальто.

В девять ноль-ноль мы с Жаргалом уже переступили порог кабинета Соколова. Внутри было накурено и непривычно тесно. Парни из группы уже были в сборе. При нашем появлении жандармы разом поднялись, приветствуя нас короткими кивками.

Жаргал, не тратя времени на церемонии, сразу отвёл в сторону двоих. Илья Кольцов, юноша с беспокойными глазами, насколько я помнила, обладал редким даром. Он чуял присутствие нежити за версту. Отчего у него нестерпимо начинало ломить зубы. Рядом с ним стоял ефрейтор Пётр Лукин, человек с удивительно «стёртым» лицом: на него можно было смотреть в упор и через минуту забыть, как он выглядит. Бурят что-то тихо говорил им, и парни согласно кивали, ловя каждое слово.

Соколов, наблюдая за тем, как Жаргал даёт последние наставления, сухо напомнил:

— Пора. Переодевайтесь, время не ждёт. Шаман молча кивнул и вышел вслед за Ильёй и Петром в соседнюю комнату. Я осталась у окна, прислушиваясь к мерному тиканью кабинетных часов и приглушённым голосам за дверью. Через несколько минут они вернулись. На мгновение я лишилась дара речи. На Жаргале был мундир Отдельного корпуса жандармов — светло-синего цвета с красными кантами и серебряным прибором. Эта форма, которая на многих смотрелась слишком вычурно, на моём названом брате сидела безукоризненно. Мундир подчеркнул его прямую спину, широкие плечи и ту самую суровую грацию, которую не всегда удавалось разглядеть под его обычными одеждами. Серебряные пуговицы холодно блестели, и во всём облике мужчины появилось нечто пугающе-властное, словно он всегда носил это служебное одеяние.

Жаргал подошёл к нам и поставил на стол кожаный саквояж, который мы привезли с собой. Щёлкнули замки. Из недр сумки на поверхность была бережно водружена одна из моих шкатулок. Рядом с ней тускло мелькнули несколько архивных булавок, которые я прихватила на всякий случай. Последним был извлечён небольшой холщовый мешочек.

Это была «чёрная соль», смешанная с пеплом сожжённых защитных оберегов и растёртым в пыль корнем можжевельника. Мой названый брат зачерпнул горсть этой серой пахучей пыли и, шепча едва слышное заклинание на своём гортанном наречии, начал обходить нас, сдувая этот порошок нам на плечи.

Воздух в кабинете тут же стал плотным, словно мы оказались внутри тяжёлого грозового облака. Теперь для любого магического чутья мы должны были стать серыми тенями, не вызывающими ни интереса, ни тревоги. Соколов застегнул последнюю пуговицу мундира, коротким привычным жестом поправил портупею и окинул нас суровым оценивающим взглядом. В этот момент в нём не осталось ничего от того мягкого собеседника, с которым мы вчера пили чай. Перед нами стоял офицер. — Команда, экипажи поданы к парадному, — произнёс он своим ровным командирским голосом, в котором лязгнул металл. — Предписание у меня на руках. Помните: официально мы проверяем жалобу на сектантскую ересь. Действуем по уставу, лишнего внимания не привлекаем. В остальном же полагаюсь на чутьё Полины Андреевны и вашу бдительность. — Выступаем, — коротко бросил подполковник.

И мы двинулись к выходу.

Васильевский остров встретил нас пронизывающим ветром с Невы. Экипажи остановились у массивного трёхэтажного дома — серого, солидного, облицованного камнем. Окна, выходящие на реку, смотрели тёмными неживыми провалами, а камень здания казался холодным и каким-то... влажным. Соколов вышел первым, одёрнул мундир и коротким жестом скомандовал жандармам занять посты у входа. Всё выглядело, как обычный рейд по делу о религиозном преступлении. Дверь открыл вышколенный лакей, но за его спиной уже стояли хозяева. Савва Никитич, глава семьи, выглядел старше своих лет. Сутулый, настороженный, он теребил край своего дорогого, но как-то нелепо сидящего на нём кафтана. Рядом стоял его сын Иван — видный молодой человек с тусклым взглядом и пришибленным, отсутствующим выражением лица.