Книга Оладушки от Ладушки, страница 8 – Ева Финова

— Обещай мне больше так не делать, и сковородку перевесь обратно на гвоздь, чтобы я больше не билась об неё.

— Так она и сейчас на гвозде висит, — миленько пропела кикимора, ухмыляясь.

— Не на том гвозде, на котором я вешаю ненужный мне инструмент.

— Да разве тебя поймёшь, нужный — не нужный, — насупилась кикимора. — Куда хочу, туда и вешаю.

— Поговори мне ещё, — проворчала Мельхиора, указывая пальцем в главную возмутительницу спокойствия всего трактира «Оладушки от Ладушки». — Сколько я себя помню, ты всегда была бабушкиной любимицей, но с тех пор, как её не стало, явно что-то произошло? Почему ты стала такой вредной?

— Мало ты знаешь о её проделках. — Покачала головой полудница. — Вон, полевой не даст соврать, выводок свинохрюков ловили всей округой, когда ты ещё пешком под стол ходила.

— Так это она их выпустила?

— Она-она, науськала местный выводок крыс и направила их в загон. Крысолов поздно спохватился, прибыл на место, вот только калитку за собой не закрыл. Эти визжащие косматые комочки грязи и вырвались наружу. Переполошили весь люд честной. Ладушке нашей тоже неплохо досталось. Под страхом наказания приказали, чтобы лучше следила за придомовой живностью своей.

— Ну, было дело, — усмехнулась кикимора. — Не со зла, а так, покарать рожу одну до боли наглую.

— Кого покарать?

— Так крысолова и наказать, — поддакнул Лизун. — Он всех друзей нашей кикиморы в округе переловил или распугал. Убежали к лешему уж наверняка.

— К какому лешему? — не поняла Мельхиора. — На болота, что ли? Крысы?

Но услышать ответ ей не довелось.

— Эй, хозяюшка! — послышалось снаружи кряхтение конюха.

— Ох, точно ведь, — опомнившись, ведьма поспешила снова на кухню, чтобы взять чистое полотенце.

— Я вхожу.

На пороге, притопывая, тотчас показался работник конюшего двора, Евсей Иванович.

— Ох уж эти свечки, — проворчал он, заглядывая внутрь, подслеповато щурясь.

На его покатом лбу аккурат посередине красовалась внушительных размеров шишка, очертаниями напоминающая ярко красный полумесяц.

Смочив салфетку холодной водой, Мельхиора подала её Ивановичу и помогла ему усесться на скамью возле входа. Его кустистые седые брови сошлись на переносице. Худой, косматый, он был в серой косоворотке и штанах. Пояс его был повязан чуть ниже небольшого брюшка.

— Ну как вы, голубчик. Живой, голова раскалывается?

— Да, бывало и лучше, — ответствовал тот, прикрыв глаза от боли. — Но сам виноват, дурак старый, не спалось мне. Душа была не на месте. Вот и полез по темени проверять подковы у пегаса твоего, а тут свет потух во всём доме и даже во дворе. И будто темнота хлынула из колодца. Я-то перекрестился, на всякий случай, чтобы карачун миновал и не забрал меня с собою вдруг. Годиков-то поди уже много и всякое могло со мной приключиться. Вот только одно я и не учёл, конь дружинника взбрыкнул, начал копытом бить, фыркать. Я, дурак старый, полез его успокаивать. А там и ты выглянула ко мне.

— И услышала уже громкий всхлип, — вздохнула Мельхиора, недовольно взирая на лужу в центре помещения.

— Ой, а что енто тут у вас? — вопросил конюх. — Неужто лужа и объедки со стола?

— Да, мелочь всякая шалит, — отмахнулась ведьма. Одним лишь взглядом готовая заморозить воду в чаше.

— Холуи уже по домам, али я не прав?