Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 69 – Натали Бескрылая

Ночная кухня пахла остывшей золой и сушёной вишней. Плиты остыли, медь по стенам висела тёмными лунами. На длинном столе кто-то оставил связку трав и чистое полотенце. Я поставила воду греться — и услышала шаги.

Не Мира. Эти шаги были ровными, тяжёлыми, без просьбы разрешить.

Иртан вышел на свет без камзола, без мантии, в простой рубашке — и остановился у порога, словно кухня была чужой страной, а у него не оказалось при себе бумаг.

— Не спится, Ваше Величество?

— Я шёл на свет.

— Свет — это я. Заходите. Только предупреждаю: трона тут нет, придётся на табурет, как простым смертным.

Он сел, поставил локти на стол — и от императора в нём на сегодня осталась только осанка. Под глазами лежала та серость, которую я знала наизусть: так выглядят люди, которые держат боль на засове и не дают ей ни одной щели.

— Про завтра говорить не будем, — сказала я.

— Не будем, — согласился он с такой готовностью, что стало ясно: про завтра он думал всю ночь.

Двое взрослых людей сидят на кухне в четвёртом часу и героически не обсуждают то единственное, что их сюда и привело. Терапевтически — провал. По-человечески — единственное доступное назначение.

Чашки я прогрела кипятком, заварку сыпала на глаз, заварник укутала полотенцем — и на середине жеста поймала собственные руки. Они делали это не по протоколу. Они делали это как мама.

В ординатуре мы заваривали чай в колбе. Мама бы не простила. Она вообще не простила бы половину того, чем я тут занимаюсь, — начиная с пациента и заканчивая тем, как я на него смотрю.

Воду я, конечно, понюхала. И травы понюхала. Привычка Свидетеля не отключается, как коленный рефлекс.

— Вы проверяете чай, который сами завариваете? — спросил Иртан.

— Я и собственный пульс считаю, когда злюсь. Профессиональная паранойя — бесплатно и пожизненно. Но вот это, — я кивнула на свёрток в полотенце, — не лечение. Ни дозы, ни диагноза. Просто чай, который впервые здесь никто не пытается превратить в улику.

— Полотенцем. — Он разглядывал укутанный заварник с вниманием дипломата, изучающего чужой обряд. — Заварник.

— Так делала женщина, которая всю жизнь боялась только участкового терапевта. Считайте это древней московской магией. Работает лучше половины ваших гильдейских составов и, что характерно, никого пока не отравила.

Он не улыбнулся. Но то, что мелькнуло у него в лице, было ближайшим доступным ему родственником улыбки.

Мы стояли над паром слишком близко. Рукав почти касался рукава. Пар поднимался между нами вместо прикосновения — и этого хватало, чтобы никто не отступил.

Вот это и есть самое неприличное, что я делаю в этом дворце. Не осмотры, не перстень, не ночные палаты. А то, что стою над чайником в ладони от императора — и не отхожу.

— Один вопрос, — сказала я, ставя перед ним чашку. — Не императору. Право на ответный прилагается.

Он помолчал. С такими вопросами к нему, похоже, не приходили очень давно. А может, не приходили вообще.

— Задавай.

— Что вы любили из еды… тогда. Когда были Таем.

Он смотрел в чашку так долго, что я успела пожалеть о вопросе. Я уже знала, как закрывается это лицо, и приготовилась к закрытой двери.

Дверь не закрылась.

— Хлебную корку с мёдом, — сказал он наконец. — Кухарка отрезала горбушку и делала вид, что меня не видит. Я делал вид, что меня здесь нет. Это был наш договор.