Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 97 – Натали Бескрылая

— А рядом с тобой — я засыпаю, Анна.

Ещё днём перед этим человеком склонился сильнейший клан империи, а Канцелярия годами воюет с ним чужими руками — потому что в лицо боится. А здесь, один на один с чужестранкой, он опускал щит, который не держал ни перед кем. Не слабость — самый властный его выбор: решить, перед кем можно перестать быть крепостью.

От него шёл ровный, глубокий драконий жар — тот, что я два месяца заносила в симптомы. Сейчас он был просто теплом человека, который жив. Пока жив. Дыхание под моими пальцами выравнивалось, тяжёлое, размеренное, и в этом замедлении не осталось ни судороги, ни обороны — так затихает тот, кто впервые за годы перестал сторожить себя во сне.

Иртан был так близко, что моё собственное дыхание сбивалось чаще, чем у него после Оборота. Врач во мне впервые за всю практику замолчал, будто у него отобрали право голоса, а женщина, которую я весь день заталкивала в дальний угол, подалась ближе. Сама не заметила как.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Спокойно. Без театральных пауз, без высокопарных клятв, без давящего величия титула.

Я по привычке ждала продолжения: условия, оговорки, поправки к формулировке. У правителей, как я успела усвоить, даже чувства обычно идут с печатью и при свидетелях.

Продолжения не было.

Он выдохнул это в темноту и закрыл глаза, будто отдал и это тоже — без права на возврат.

И во мне рухнуло всё, что два месяца держало строй: мерки, дистанция, «пациент», «нельзя». Тихо, без единого симптома, который я могла бы вписать в карту.

Эти слова я слышала от чужих сотню раз и ни разу не теряла опору. А сейчас потеряла — от единственного мужчины, которого сама себе запретила хотеть.

В груди стало горячо и тесно, как бывает, когда долго держишь дыхание под водой, а потом всё-таки прорываешься к воздуху. Я знала тысячу слов — латинских, русских, витиеватых дворцовых — и впервые не нашла ни одного, которое не было бы меньше, чем нужно.

Поэтому я не сказала ничего.

Спустя мгновение он сам накрыл мою кисть своей широкой ладонью и убрал её со своего запястья. Без нажима, без приказа. Просто переложил мне руку себе на грудь — туда, где неровно, но упрямо толкалось его сердце.

— Не лечи сейчас, Анна, — голос почти сошёл на нет, и всё равно это был приказ.

Привычка дёрнулась первой: «нельзя», «дистанция». Но я посмотрела на свою ладонь, утонувшую в тепле его сорочки, и не убрала её — потому что так выбрала. Рука, которая всю жизнь умела только считать чужую жизнь, осталась там, куда он её положил, и впервые ничего не измеряла.

Только чувствовала: тепло, тяжесть, чужое живое под пальцами — и то, как у меня самой колотится в горле, громче любого пульса, который я когда-либо слушала.

Я наклонилась и прижалась лбом к его виску — туда, где бился его жар. Иртан перехватил мою ладонь и сжал так крепко, что почти больно, будто это касание было последней нитью, что держала его в реальности.

Потом прерывисто выдохнул мне в волосы и потянул ближе — мягко, но так, что я поняла: это не я одна осталась.

Его губы нашли мой висок, потом скулу, и я перестала различать, где кончается его жар и начинается мой. Ладонь, которую я весь вечер держала на его пульсе, забыла, как считать. Я слышала только его дыхание у самого уха, рваное и тёплое, и собственный стук в горле — оглушительный в темноте, ничей больше не симптом.