Книга Большая охота Крика, страница 39 – Саша Хеллмейстер

Теперь я намеревалась дать свой.

— Дай мне нож, Виктор,– ровным голосом сказала я.

Он непонимающе нахмурился:

— Что?

— Ты плохо слышишь? Дай мне свой нож, ведь он у тебя есть.

Сузив глаза, Вик вынул перочинный ножик из заднего кармана джинсов и, помедлив, вручил мне.

— Сними куртку.

— Лесли,– тихо попросил он.– Не нужно. Никогда не нужно делать что-либо из жалости.

— К Вакхтерону или к тебе?– Мой вопрос был резким, и Вик дернулся, точно я влепила ему пощечину, а затем снял куртку, как я просила.

Я обнажила лезвие, взялась за перламутровую ручку и, придержав смуглую мускулистую руку, заметила:

— Потому что я получила ответы, которых хотела. И потому что ты мой.

— Я…

— И если ты забыл, у меня остался след этого.– Я с вызовом взглянула ему в лицо, и он замолчал.– След, что ты принадлежишь мне, отныне – навсегда. И чтобы ты не забыл, я оставлю тебе свой.

Я помедлила, прежде чем лезвие коснулось кожи, но затем, когда рана облилась кровью, мне стало тяжелее и легче одновременно. Легче – потому что я видела горькую усмешку на губах Вика. Тяжелее – потому что мне было невыносимо причинять ему хоть малейшую боль. Но, когда я убрала нож, а он со вздохом надел куртку снова, даже не собираясь вытереть кровь, кажется, мы оба получили столь нужные нам ответы.

— Если это повторится, все, что ты видишь сейчас вокруг себя,– произнесла я, положив ладонь ему на грудь,– я знаю, ты вытащишь меня. Вытащишь из любой передряги. Потому что ты Вакхтерон. И если бы я хотела быть где-то, то точно не с теми, кто швырял зажигательные смеси, а по ту сторону трейлера. Потому что ты был бы тогда на моей стороне.

Он сглотнул, привлек меня ближе и крепко обнял, и я впервые ощутила, как дрожат его руки.

Прошлой осенью Виктор Кархаконхашикоба^[12] Крейн был спокоен в день похорон шерифа Палмера: он туда вовсе не пришел, сколь ни велик был соблазн поглядеть, как гроб с телом опускают в могилу возле такого же гроба, в котором упокоился Люк, его сын. Но Вик понимал, что те легавые, которых шериф сколотил в свою свору, по-прежнему могут укусить, если заметят его на похоронах.

Убийцы, также знал он, часто возвращаются на места преступлений, а к тому же приходят полюбоваться на погребение своих жертв. Он этой ошибки не хотел допустить.

Легавые, также знал Виктор, не поверили, что один из них мог бы сотворить такое с Эриком Палмером и своими коллегами: они все были повязаны узами более крепкими, чем братские. Это было настоящее племя, племя бесчестных ублюдков, прикрывавшихся значками и жетонами, и выбирали в него не умнейших из умных и не сильнейших из сильных. Они все были хорошо натасканы только на одно: беззаветно служить своему лидеру и не кусаться до тех пор, пока он кормит их с руки.

А Эрик кормил их досыта.

Вик понимал, что очень скоро его вычислят. Возможно, не сейчас, и на это им понадобится время – сколько именно, он не знал. Он полагал, что ни одно убийство невозможно провернуть без следа, и рано или поздно, но кто-то поймет, что это он прятался под маской и потрошил их товарищей, как свиней. Во всяком случае, он в это верил, потому что непроходимых тупиц в полиции не было. То, что его дело не вынесли на федеральный уровень при таком-то уровне жестоких смертей, было не случайностью, не везением и не удачей, а четко распланированной стратегией. Он ожидал, что шериф попытается прищучить его еще раньше и что быстро догадается обо всем, но тот решил, будто Виктор Крейн – только лишний свидетель, которого требуется устранить, чтобы подчистить за собой все дерьмо, оставленное за столько лет беспредела.