Книга После развода. Ненужная истинная дракона, страница 33 – Анна Томченко

Меня прибило словами Герберта к сырой и холодной земле.

Я смогла только приоткрыть рот и сипло выдохнуть непонятные звуки. И Герберта это не устроило.

— Ты же что думала? Я отправляю вас из столицы, потому что вы мне не нужны? Нет, ошибаешься. — Он приблизился ко мне на расстоянии вытянутой руки. Стоял, вскинув подбородок, и усмехался. — Я отправил из столицы только по той причине, что мне необходимо было, чтобы ты успокоилась, пережила, избежала сплетен и досужих разговоров. Что ты думаешь, я не знаю, о чем болтают дамы в милом своём маленьком кружочке, когда собираются на чаепитие и книжные вечера? А я все прекрасно знаю, но сейчас время прошло, и твоё возвращение с детьми никто не воспримет каким-то неправильным и осуждающе. Все посчитают, что ты просто отбывала отдыхать вместе с детьми. Я поступил единственно правильным образом, Анна, уберегая тебя и своих детей от досужих разговоров.

У меня тряслись губы.

Магия волнами расплывалась по телу, заставляя меня чувствовать болезненное жжение в кончиках пальцев. Она была хрупкой, мелкой, слишком слабой. Но магов с самого детства учат контролировать свои эмоции. Из-за того, что одна неверная фраза, движение, жест может спровоцировать, и даже маленькая магия обернётся чем-то ужасным. Нет, она много разрухи не принесёт, скорее больше причинит вред носителю.

— Ты моих детей не получишь. — Шёпотом произнесла я. — Герберт, ты моих детей не получишь, ты от них отказался, или что там наследник погиб теперь хотя бы бракованных вернуть, так, что ли, выходило?

Магия бурлила. Билась о стены тела, словно бы находясь под зеркальным куполом.

Герберт покачал головой.

— Анна. Для таких, как я, наследников много не бывает, и, к счастью, мы ими не разбрасываемся.

Это было почти усмешкой, злой, обидной, болезненной.

— Я тебе не отдам детей. Раудан станет твоей могилой, если только ты попробуешь отобрать Руперта и Адалинду.

Герберт рассмеялся заливисто и вздохнул.

Серое небо набрякло. Тучи, словно влажная шерсть, расползались по нему, рисуя картины то сизых гор, то гнилого тумана.

Губы дрожали у меня ещё сильнее. Сила билась.

— Я не отдам тебе детей, если ты считаешь, что можешь использовать их как красивую политическую ширму в своей карьере, то нет, Герберт, я лучше сама умру, но детей ты не получишь.

Я действительно считала это единственным правильным выходом из ситуации. Я все сделала для того, чтобы мои дети никогда не стали разменной монетой в политических играх, как, возможно, этой монетой за счёт того, что я принадлежала когда-то сильному роду, стала я сейчас.

Я поумнела.

Сейчас у меня было осознание, что Герберт всю жизнь играл со мной, забрал сироту из Дринроу, облачил её в дорогие шелка, бархат. Золото, платина, изумруды, рубины, бриллианты, чёрные агаты. Все это было у меня.

Он играл, забавляясь, глядя на мою реакцию, на то, как я ценила его с каждым подарком, проявленным ко мне вниманием, все больше и больше. Только сейчас пришло глупое осознание, что каждая его подаренная мне диадема, брошь или кольцо, возможно, были следствием того, что он изменял, предавал.

Я понимала, что действительно лучше самой сгинуть в битве за своих детей, чем позволить ему распоряжаться по своему усмотрению судьбами Адалинды и Руперта.