Книга Личный паноптикум, страница 110 – Евгения Якушина

Руднев пролистнул список, поражаясь пунктуальности и скрупулезности своего друга, умудрившегося назначить оценку отношениям более чем десятилетней давности, часть из которых Дмитрий Николаевич сам уж и вовсе придал забвению.

Угадав по выражению лица Руднева, что тот несколько растерян, Белецкий попытался направить мысли Дмитрия Николаевича в нужное русло:

— Если рассматривать версию про святого Иоанна, кто мог знать про вашу копию?

Руднев назвал фамилию и выискал ее в списке с пометкой о неблизком знакомстве и нейтральном характере отношений.

— Мы несколько раз в художественных классах встречались, – припомнил Дмитрий Николаевич. – Там я, собственно, литографию и увидел. Попробовал нарисовать, но мне абсолютно не удались цвета, тени и фактура. Лубяная картинка вышла.

— А ваш товарищ знал про вашу попытку?

— Я при нем набросок делал. Он на медицинском учился и еще, помню, смеялся, что саранча у меня с головой их преподавателя фармакологии получилась.

— Медик? – переспросил Белецкий с нажимом.

— Белецкий, да мало ли я людей на медицинском знал! – отмахнулся Руднев. – Вон у тебя сколько отмечено!

Дмитрий Николаевич пробежал глазами столбец имен и внезапно замер.

— Что? – встрепенулся наблюдавший за ним Белецкий. – Вы кого-то вспомнили?

Руднев указал на одно из имен и спросил:

— Откуда он здесь? Филипп Иванович говорил, он в Петербурге учился.

Белецкий взглянул и прочел: «Евдоким Лаврентьевич Рыбинский».

— Но диплом-то, по словам Дягелева, он получал в Московском университете, – заметил Белецкий и предположил: – Видимо, Рыбинский пользовался библиотекой, когда к защите готовился. Обратите внимание, что у всех указаны интервалы в несколько лет, а у Рыбинского – только один год, тот самый, когда и вы, Дмитрий Николаевич, диплом получали.

Руднев нахмурился. Год окончания университета был ознаменован многими печальными событиями, в которых Руднев, так или иначе, принимал участие. Это был год революционной студенческой смуты, страшным апофеозом которой стала демонстрация, унесшая жизни полтора десятка человек, и в которую оказались по уши замешены два близких друга Дмитрия Николаевича. Тогда же Руднев, по сути, впервые в полной мере участвовал в криминальном расследовании, в котором хитро переплелись политика, сатанизм и тщеславные амбиции. Дмитрий Николаевич не мог припомнить, чтобы в этих событиях хоть как-то фигурировал Евдоким Лаврентьевич, но полностью исключить участия в них озлобленного бывшего террориста было нельзя. Как нельзя было и отбросить возможность того, что товарищ Руднева по художественным классам мог каким-то образом пересечься с Рыбинским и поведать ему про копию Босха.

Размышления Руднева были прерваны телефонным звонком. Белецкий поднял трубку и ответил. Звонил Золотцев с сообщением, что их яснословие вернулись домой и велели еще раз поблагодарить Дмитрия Николаевича за его любезность и потраченное время. Руднев забрал у Белецкого трубку.

— Иннокентий Федорович, – спросил он, с трудом вклиниваясь в поток восторженных и благодарных слов, которые обрушил на него экспрессивный фамильяр. – Ответьте мне на несколько вопросов. Во-первых, дома ли Калисто?

Золотцев затараторил, что гречанка дома, но находился в крайне подавленном состоянии, что она заперлась в своей комнате и плачет и что даже для их яснословия Калисто сказалась больной, поручив госпожу заботам младших горничных. Дослушивать Руднев не стал и, снова перебив Иннокентия Федоровича, задал второй вопрос: