Книга Личный паноптикум, страница 57 – Евгения Якушина

— Да подождите вы отказываться! Вы не до конца уловили идею! Пойдемте, я покажу вам, что мы для «Пиковой дамы» придумали. Ну, умоляю! Буквально на минутку!

Руднев взглянул на Терентьева.

— Анатолий Витальевич, вы не против, если я отдельно переговорю с господином Толбухиным, пока вы беседуете с господином Версальским? – спросил он.

— Не против, – ответил надворный советник, к тому моменту уже практически уверенный в том, что здесь им мало что удастся выяснить полезного. – Я задам еще несколько вопросов, а после, как договаривались, поеду снимать показания с нашей ряженой. Вы, Дмитрий Николаевич, действуйте по своему плану. Когда будут новости, телефонируйте в контору.

Сергей Александрович повел Руднева и Белецкого за кулисы, где при появлении импресарио работы по установке декораций несколько оживились.

У Толбухина с Версальским и впрямь оказался свой собственный весьма оригинальный взгляд на Пушкина. Судя по пылкому рассказу Сергея Александровича, они «превратили повесть в яркую мистическую историю и дерзко развили любовную линию». Что все это значило, понять было сложно, как, впрочем, и сложно было даже предположить, почему декорации оказались нарисованными в древнеегипетском стиле, и зачем в пьесе появились говорящий попугай, беспрерывно долдонящий: «Тройка! Семерка! Туз!», злобный карлик, олицетворяющий не то Сатану, не то дух Филиппа Пинеля^[7], нашептывающий не только Герману, но и всем остальным персонажам всякие нехорошие мысли, а также ледяная статуя графини, которая должна была в конце всего этого безумия явиться и покарать убийцу, как статуя командора в «Каменном госте».

— Мы вообще решили выйти за рамки одного произведения, – вдохновенно вещал Толбухин. – У нас просматриваются аллюзии на «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», даже на «Сказку о рыбаке и рыбке». А еще мы включили в постановку несколько арий из Чайковского!.. Вы же придете посмотреть, господа?.. Обязательно приходите! Обязательно! А после спектакля мы еще раз переговорим о декорациях к де Ла-Алю… Признайтесь, Дмитрий Николаевич, мне же удалось вас заинтриговать? – напирал импресарио.

— Пожалуй, – согласился Руднев и с небрежной доверительностью сообщил: – В последнее время мне вообще часто приходится сталкиваться с интригующими вещами. Например, недавно я побывал на сеансе последней дельфийской пифии мадмуазель Флоры. Вы, наверное, слышали о ней?

— Слышал, – охотно подтвердил Сергей Александрович. – Но на представлениях ее не бывал. Я, господа, видите ли, уж с четверть века, так сказать, дышу воздухом кулис и отлично знаю, как оно делается-то. Чудеса, в смысле, всякие. Я, любезные мои, имея на расходы рублей десять-пятнадцать и времени с неделю, хоть и пещеру огненную с тремя отроками^[8] в самом что ни на есть натуральном виде мог бы для вас поставить.

— А для какого спектакля вы про пифию выясняли? – поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Да я и не выяснял ничего, – возразил Толбухин. – Хотя мысль интересная, надо покумекать… Я про эту вашу предсказательницу от журналиста «Московской Копейки» узнал. Он про наш театр писал, как раз про наши гастроли и про «Пиковую даму». Оно ж ведь про наш театр многие пишут, да только все больше про духовное возрождение гениальных алкашей, а про сценическое новаторство – редко.