Книга Ягодный возраст, страница 126 – Виктория Вита

В приоткрывшейся двери появилась эйнштейновская голова Семёна Наумовича. Ирка тут же спрыгнула с кровати и, схватив свои сигареты, бодрой рысцой, предварительно чмокнув меня в щёку, бросилась навстречу идущему эскулапу.

Семён Наумович, неслышно подойдя ко мне и мягко взяв мою руку, проверил пульс.

— Как вы себя чувствуете, моя душечка? – спросил он, покачивая головой.

— Прекрасно! – с жалким энтузиазмом ответила я. – Примерно как сухой лимон, пропущенный через мясорубку.

— Душечка, я вас не очень огогчу, если скажу, что вы так же и выглядите? – снова закивал Семён Наумович и продолжил: – Но если у нас с вами сохганилось чувство юмога пги оценке объективной геальности, значит, у нас есть значительные шансы с достоинством выкагабкаться из сложившейся сложнейшей ситуации. Душечка, у вас тяжегейшее негвное истощение, и об этом свидетельствует такая длительная потегя сознания. Ваш огганизм не успевает компенсиговать потеги, котогые вы неёте. И, в конце концов, пгоцесс может стать необгатимым.

— Добрый мой Семён Наумович, болезнь нельзя вылечить, не убрав её первопричину, – с сожалением ответила ему я. – А это, к сожалению, от меня не зависит.

— Ну что же, тогда мне пгидётся иметь кгупный и весьма непгиятный газговог с вашим супгугом Геоггием Вгадимиговичем, – и он гневно тряхнул головой. – Кстати, едва не забыл: позвольте поздгавить вас с законным бгаком, – и Семён Наумович, церемонно поклонившись, направился к двери. – Да, душечка, не вздумайте вставать с кговати, у вас стгогий постельный гежим.

Я молча проводила его взглядом.

— Не слышу ответа, – ледяным тоном произнёс Семён Наумович.

— Да, строгий постельный режим, – подтвердила я и добавила: – Слушаю и повинуюсь, мой дженераль.

— И она ещё шутит. Вы только подумайте, она ещё шутит, – с возмущением обращаясь неизвестно к кому, произнёс Семён Наумович и, наконец, закрыл за собой дверь.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Сейчас мне не хотелось ни видеть, ни слышать, ни разговаривать. В искусстве такое состояние, кажется, называется «кризисом жанра». Так вот, именно сейчас я испытывала самый опустошительный душевный кризис в моей жизни. Тяжёлая, чёрная пустота заполнила меня от кончиков пальцев на ногах до макушки, придавила, не давая возможности дышать, двигаться. Сейчас мне вдруг стало всё равно, что бы ни произошло, абсолютно всё равно.

— Мамочка! Мамулечка! Ты где? – раздался из соседней комнаты испуганный голосок Вадима, и за этим сразу последовало горькое рыдание.

— Сейчас, моя пуговка, уже иду! – крикнула я. «Мне всё равно, страдать иль наслаждаться», – бормотала я, выдёргивая капельницу из своей руки и ставя «заглушку» в катетер, но на помощь к своему сыну я поползу даже мёртвая. Затем, приложив значительные усилия, кое-как встала с кровати. Перед глазами всё плыло, пришлось несколько минут постоять, чтобы находящиеся в комнате предметы встали на свои места. Рёв Вадима усилился, переходя в полное отчаянье.

Медленно, на полусогнутых от слабости ногах, хватаясь за все предметы, встречающиеся на моём пути, я двинулась вперёд.

Моё дитё сидело в полумраке на кровати, прижимая ладошки к личику, и безудержно горько плакало, вздрагивая при этом всем тельцем. Войдя в его комнату, я попыталась пойти быстрее и едва не упала на пол. От напряжения моё дыхание стало частым и прерывистым, сердце бешено стучало где-то на уровне горла, рубашка прилипла к взмокшей спине. «Господи, помоги мне», – шептала я пересохшими губами. Наконец, достигнув цели, я с тяжёлым хрипом упала на Вадимкину кровать и, обняв его ледяными руками, крепко прижала к своей груди. Мы сидели с ним, крепко обнявшись, и успокаивали друг друга. Я гладила его по голове, нежно целуя в самую макушку и по всё ещё вздрагивающей спинке, а он, уткнувшись мокрым личиком мне в живот, водил своей тёплой ладошкой по моим ногам. Наверное, со стороны мы напоминаем двух обезьянок, которые усердно ищут друг у друга блошек, думала я, нашёптывая успокаивающие, ласковые слова в маленькое ушко моего сына.