Книга Кукла старого Адама, страница 93 – Марина Болдова

Он с раздражением смотрел вслед, прекрасно понимая, что раздражен не на мать, а на себя. Пронзительная жалость к этой, как он всегда считал, чужой женщине встала комом в груди, мешая сделать полноценные вдох и выдох. Защипало глаза, он сдержался, но тут мать, дойдя до двери кухни, вдруг обернулась. Робкая, виноватая ее улыбка на практически обескровленном лице совершила невероятное: так прорывает самодельную плотину, долго и старательно возводимую ребенком на ручье, и тот от обиды пускается в рев. Одинцов и стал вмиг тем пацаном, выстроившим преграду между собой и матерью: до него вдруг дошло, что не только ее вина есть в том, что он рос сиротой. Бабушка да и дед приложили немалые усилия к тому, чтобы он ее забыл. Иван только не понял, как же они-то терпели разлуку с родной дочерью так долго? Все эти мысли стремительно пронеслись в голове. Не отрывая взгляда от лица матери, он в три прыжка преодолел расстояние между ними, замер на мгновение и, обессилев от нахлынувших эмоций, упал на колени.

— Ну, Ванечка, родной, не плачь, что у тебя случилось? Ведь случилось же, да? Я чувствую… ничего-ничего, все пройдет, плохое пройдет, а то, что потом, будет только хорошим… потому что ты самый лучший, сынок, самый лучший, мой родной…

Он выплакал всю горечь прожитых без нее лет и этого чертового дня, уткнувшись в пахнущий чем-то давно забытым мамин халат. Да, он ощущал себя ребенком, которого обидели… или он обидел, неважно, потому что мама… мамочка всегда будет на его стороне. Он вспомнил, что там, в Тюмени, в общем для нескольких домов дворе, дети дразнили его маменькиным сынком, а еще рыжим-конопатым, и он с ревом бежал домой. А мать утешала, грозя его врагам из кухонного окна зажатым в руке половником. И он залезал потом на подоконник и дразнил их, присмиревших, старательно высовывая язык и оттопыривая пальцами уши. Такая страшная, как он тогда думал, получается рожица. Маму побаивались и дети, и их родители, он чувствовал это. И никогда не задумывался, почему…

— Ваня, Ваня, встань с пола скорей, дует по ногам, вон ветер какой поднялся! А щель между входной дверью и полом к зиме надо бы заделать, замерзнем! И окна маляркой заклеить не помешает, что улицу-то топить, газ жечь? А? Как считаешь?

— Мам, ты о чем? – Одинцов поднялся с колен и отряхнул джинсы.

— Это я так, сынок, болтаю, чтобы отвлечь тебя от грустных мыслей. Ты ведь расскажешь, отчего бежал? Или от кого? Или беда у тебя какая случилась?

— Потом. Ты ставь чайник, я продуктов купил, сейчас принесу. И машину загоню во двор. Ключи от ворот не видела?

— Да на кой они мне? А где они должны быть?

— Дед клал в тумбу трельяжа. Там, на верхней полке, железная коробка из-под леденцов. Без крышки, я ее давно отломал. Ключ на красной ленте, чтобы не перепутать с ключом от сарая. Только, боюсь, замок на воротах проржавел, – добавил он, вспоминая, лежит ли еще в багажнике баллончик со спреем ВД40.

Мать вернулась с ключом, протянула его, улыбаясь, а Одинцов с удовлетворением отметил, как порозовели ее щеки и больше не был таким затравленным взгляд. Она, кажется, даже стала чуть выше ростом, перестав сутулиться, словно сбросила с плеч тяжелую ношу. «Как же так? Мать страдала, скучала обо мне, а я не чувствовал? Как будто не родной сын… Столько лет не вспоминал, даже в мыслях не было найти ее, встретиться. А она почему не пыталась со мной поговорить? После смерти бабушки я остался совсем один», – вернулась вдруг старая обида, но он отогнал ее прочь.