Книга Замок из золотого песка, страница 49 – Марина Болдова

— Так испугался, что расскажу тебе о маме… то есть о нас с мамой, – вдруг смутился Алексей.

«Чуть не проболтался! Ай-ай… дядя Леша! Интересно, что же все-таки произошло с его матерью? Правда ли, что бабка Агафья могла отравить любовницу сына? А мать Семочки почему повесилась? Или не сама она? И кто же помог? Никодим? Или Агафья довела невестку до самоубийства? Да… если сам дед не расскажет, как было, никто не узнает. А старик никогда правды не откроет, нечего и пытать! Алексей же может только бабские сплетни передать», – размышляла я, пока все молчали.

— Марьяша, отнеси деду в комнату обед, не сочти за труд, – я и не заметила, как мама приготовила поднос с едой.

— Да, конечно.

Руки были заняты подносом, постучаться не получилось. Легко толкнув дверь ногой, я застыла на пороге. Дед Никодим, этот «нехристь», как о нем говорила бабушка Евгения, стоял на коленях перед кроватью и бормотал молитву. Перед ним на пикейном покрывале, прислоненная к крепко взбитой пуховой подушке, стояла икона Казанской Божьей матери.

— Проходи, Марья, неча столбом стоять, – Никодим тяжело поднялся с колен. – Еду на стол поставь. Эк, как ты на меня зыркаешь! Что, думала, в Бога не верую? Зря.

— Мне-то какое дело! – буркнула невежливо я, освобождаясь от подноса.

— Не ври мне. Удивилась ты, вижу… думаешь, нехристь я? Та нет, крещеный… – он махнул рукой. – Только не младенцем, а в годах уже крещенье принял. И так-то оно правильнее будет. Кому-то веру с детства, как кол, в башку вбивают. Дитя еще несмышленое, а его – в купель с головой. Поп кадилом помашет, молитву пробубнит, крестик на тонкую шейку – ну и ладно, христианин новый в мир пришел. А кто ему, попу, такую волю давал – выступать от имени Бога? Сам-то он так уж безгрешен? Или прощение себе вымолил? Вот в чем соль… Ребенок этот растет, вокруг него и радость, и грязь, и неправедные люди, с которыми ничего плохого не выходит, и такие, что живут по законам божьим, а с ними беда за бедой. И начинаются у него сомнения. И кто б ему объяснил, почему так? Он – к попу, а тот – молись и кайся за мысли грешные. Наложит еще на него епитимью. А за что? В чем вина дитя? В том, что из стада безропотного выбился, думу головой думает. Бог нам мозги зачем дал? Мыслить и правду искать. А поп ему – кайся! Вот так и вера заканчивается, больше подросшее дитя к нему не пойдет. А куда ему податься? То-то и оно, что только на улицу, к таким же, кто разуверился.

— А родители?

— А отец с матерью заняты всегда, им уже не до веры. Да и не знают они сами зачастую, что дитю сказать. Так что к вере прийти надо самому, к вере в создателя, в справедливость его. И не насильственно, а когда он, создатель, сам подскажет. Часто строго, даже сурово, но по-отечески, чтоб дошло. Тогда и храм свой найдешь, и духовника, и крест примешь с пониманием, да и молиться станешь с умом, а не по чьей-то указке.

— И когда же ты к вере пришел, дед Никодим? Давно ли? – не сдержала сарказма я, но тут же устыдилась – старик сразу как-то сник.

— Не твоего ума дело, Марья. Мое это, личное. И за смертные грехи свои ответ держать буду не перед Семкой и Лешкой или их матерями, а перед Богом. Все, иди. И не болтай лишнего там!

Я вышла, слегка ошалевшая от исповеди деда Никодима, плотно прикрыла за собой дверь и направилась не в гостиную, где находились все, а на кухню. Мне было как-то не по себе, словно заглянула я в замочную скважину, а там… что – там, я не придумала, но ощущение от приоткрывшейся тайны было двояким. С одной стороны, я была даже рада, что дед Никодим оказался человечнее, чем я считала. С другой – он косвенно подтвердил, что за ним водятся смертные грехи. Наверняка говорил он о жене и любовнице, сыновья-то живы и здоровы. И как мне быть? Молчать, как приказано, или рассказать о своих подозрениях отчиму?