Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 114 – Ира Орлова, Виктория Ким

Я киваю, чувствуя, как его слова ложатся на сердце — не тяжёлым камнем, а чем-то мягким, но всё равно давящим. Он уходит, и это правильно, но внутри всё равно щемит — не от любви, а от привычки, от того, что этот дом столько лет был нашим, а теперь он пустеет.

Я ставлю кружку на стол, пальцы дрожат, и говорю, стараясь держать голос ровным:

— Хорошо, Серёж. Давай выставим квартиру на продажу? Если найдётся покупатель до суда, можем заключить мировое соглашение, разделить всё пополам. Так будет проще.

Он смотрит на меня, чуть прищуривается, как будто обдумывает, потом кивает, теребя ремешок сумки.

— Я не против, — отвечает он, и голос его звучит глухо. — Надо только у юристов уточнить, как это правильно оформить, чтобы без косяков. Я позвоню своему знакомому, он в этом шарит, узнаю, что к чему. Ты тоже спроси, если хочешь.

— Спрошу, — говорю я, и в голове уже крутятся мысли: риелтор, документы, бесконечные звонки. Но это лучше, чем тянуть эту неопределённость дальше. — И ещё… с детьми. Ты говорил, что хочешь быть с ними. Давай так: я составлю график — школа, кружки, Сонины реабилитации, — а ты выберешь время, когда сможешь их забирать, помогать. Чтобы всё чётко было.

Он кивает, чуть расслабляется, как будто эта конкретика даёт ему точку опоры. Достаёт телефон из кармана, тыкает в экран пальцем и говорит:

— Да, составь, пожалуйста. Скинь мне в мессенджер, я посмотрю. Диму на футбол могу водить, с Машей погулять, если она не против. Соню… ну, к врачам, если надо, тоже готов. Я хочу помогать, Мира, правда. Не только деньгами, а вот так, чтобы они меня видели.

— Хорошо, — отвечаю я, и голос мой звучит тише, чем я хочу, потому что внутри всё колотится — от облегчения, что он не спорит, и от тоски, что он уходит, что наша любовь, наш брак, закончены. — Я сегодня займусь этим, пришлю.

Он кивает, берёт сумку, перекидывает её через плечо, и я вижу, как он задерживается у порога, как будто хочет что-то сказать, но не решается. Потом всё-таки поворачивается ко мне.

— Спасибо, Мира, — говорит он тихо, почти шепотом. — За всё. Ты была прекрасной женой и матерью. А я… я постараюсь не подвести вас. И тебя больше не трогать.

Он уходит, дверь закрывается с мягким щелчком, не хлопает, как до этого, а будто подводит черту — аккуратную, но окончательную. Я слышу, как его шаги глохнут в подъезде, как заводится машина под окном, и остаюсь одна.

Кофе остыл, на столе лежит Машина тетрадь, забытая с вечера. На душе тоскливо, как будто я потеряла кусок себя — не Сергея, а ту жизнь, где мы были вместе, где я верила, что он мой навсегда. Это не любовь, это память, которая цепляется за меня, как старый свитер, который давно пора выбросить. Но дышать становится легче — воздух в доме уже не давит его присутствием, и я чувствую, как плечи расправляются, как будто я сбросила рюкзак, который тащила годы.

Я сижу, смотрю в окно. Сергей ушёл, и это не победа, не радость, а просто шаг — тяжёлый, но нужный. Беру телефон, открываю заметки, начинаю писать график — школа с восьми до двух, футбол Димы по вторникам и четвергам, рисование Маши в субботу, реабилитация Сони пять дней в неделю. Пальцы дрожат, но я пишу, потому что это моя жизнь теперь — не его, не наша, а моя.

Жизнь идёт своим чередом, как река, которая сначала бурлит после дождя, а потом успокаивается, находя русло.