Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 122 – Ира Орлова, Виктория Ким

— Лифт бы вам не помешал, а то я уже не мальчик.

Я ставлю чайник, достаю пирог из холодильника, грею его в духовке — запах капусты и теста заполняет кухню. Дети снуют вокруг, но Маша вдруг говорит:

— Мам, мы с Яной чай не хотим, пойдём лучше в комнату, комиксы рисовать.

— И я с ними, — добавляет Дима. — В планше позависаю.

— Идите, — киваю растерянно, и они убегают, оставляя нас с Мироном вдвоём.

Даже Соня уходит в зал к своим игрушкам.

Разливаю чай по чашкам, режу пирог, и Мирон, сидя напротив, поддевает, отпивая глоток:

— Ну что, Мира, на этот раз веганский пирог? Я ждал мяса, а тут просто капуста. Разочаровала доктора.

— Ешь и не ворчи, — смеюсь я. — Но если ты капусту не любишь, то я могу… — говорю игриво, отодвигая от него тарелку.

— Ладно-ладно, — усмехается он, откусывая торопливо кусок, и вдруг замолкает.

Смотрит на меня — не с насмешкой, а тихо, серьёзно, как будто видит что-то, чего я сама не замечаю. Я тереблю край скатерти, чувствуя, как тишина становится густой, и он говорит, почти шёпотом:

— Знаешь, Мира, ты сегодня смеялась. Не как обычно — натянуто, а по-настоящему. Я думал, ты разучилась.

Я замираю, глядя на него, на эти его глаза — тёмные, с морщинками в уголках, — и в горле ком. Опускаю взгляд, шепчу:

— Я и сама думала, что разучилась. Спасибо, что напомнил.

Он кивает, отводит глаза, но я вижу, как его рука на секунду сжимает чашку чуть сильнее, и между нами повисает что-то хрупкое, тёплое. Здесь, с ним, я чувствую себя женщиной — не идеальной, не сильной, а привлекательной, интересной.

И вдруг свет гаснет — резко, как хлопок, и кухня тонет в темноте, только слабый отблеск фонаря с улицы пробивается через шторы. Соня вскрикивает и роняет машинку на пол.

Я вскакиваю, чуть не опрокинув стул, сердце колотится, и бегу к ней, шепчу:

— Тише, Сонечка, всё хорошо, мама тут.

Она прижимается ко мне, стучит кулачками по моему плечу и я глажу её по спине, чувствуя, как её тело дрожит от неожиданности. Мирон фыркает, ставит чашку на стол с глухим стуком, и в его голосе сквозит привычная насмешка, но без злобы:

— Ну вот, пробки вырубило. Где щиток?

— В коридоре, слева от двери, — отвечаю я, всё ещё держа Соню. Из комнаты доносятся голоса детей — Маша кричит:

— Мам, что за фигня, где свет?

Ей вторит Яна:

— Маш, мой стилус упал, не наступи на него!

А Дима басит:

— Да хватит пищать! И так темно, еще и ваши вопли!

Я вздыхаю, пытаюсь их успокоить:

— Ребята, тихо, всё нормально, сейчас разберёмся!

Мирон встаёт, отодвигает стул с лёгким скрипом и бурчит:

— Всем спокойно! Я разберусь. Сейчас будет вам свет. А ты, Мира, сиди. Не хватало ещё, чтобы ты в темноте споткнулась.

Он уходит в коридор, и я слышу, как он чертыхается, открывая щиток — звякает металл, что-то щёлкает, а я сижу, глажу Соню, её дыхание постепенно выравнивается, и думаю, что как хорошо, когда ты не одна. Я бы сейчас металась с фонариком, боясь, что дети перепугаются. А Мирон взял всё на себя, как сегодня на реке, и это странное чувство — доверить кому-то хаос, который я привыкла разгребать сама, — греет меня.

Свет загорается через минуту, лампочка мигает пару раз, и кухня снова оживает — тёплый свет падает на стол, на недоеденный пирог, на Сонину машинку, валяющуюся у ножки стула. Мирон возвращается, вытирая руки о джинсы, и ухмыляется, глядя на меня: