Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 124 – Ира Орлова, Виктория Ким

— Что? — спрашиваю я тихо, и голос дрожит, потому что я боюсь этого момента, боюсь того, что он может значить.

— Ты сидишь здесь, варишь еду, а я смотрю — и, чёрт возьми, всё кажется таким правильным. Как будто должно быть именно так. Как будто долгие годы мне именно тебя не хватало рядом.

Я не знаю, что сказать. Это не флирт. Не подколка. Это что-то странное, взрослое и… честное.

Он встаёт. Медленно. Как будто не хочет спугнуть то, что возникло между нами. Подходит. Моя грудь сжимается — от страха, от волнения, от чего-то нового, чего я не чувствовала годами. Его рука касается моего лица — грубая, как у тех, кто редко нежничает, но в этом жесте что-то бережное, как будто я не женщина, а антикварная вещь, к которой страшно прикоснуться, чтобы не потрескалась.

А потом он целует меня. Не спрашивая, берёт инициативу в свои руки, и это так на него похоже. Его губы — как и его характер: сначала жёсткие, почти вызывающие, а потом вдруг — мягкие и очень нежные.

Это страшно — после Сергея я не думала, что кто-то захочет меня вот так, что я вообще могу быть желанной. Это необычно — я не привыкла, чтобы кто-то решал за меня, чтобы кто-то просто брал и делал. Но это неожиданно приятно и волнующе — сердце колотится, как у девчонки, кровь шумит в ушах, и я, сама того не ожидая, отвечаю, чуть приоткрывая губы, чувствуя, как его пальцы скользят к моему затылку.

Он отстраняется первым, смотрит на меня — близко, слишком близко, — и ухмыляется, его лицо — маска, но глаза… глаза предали его.

— Не думал, что смогу ещё раз так. И я не про поцелуй сейчас.

Щёки горят. Потому что это восхитительнее всего — быть нужной не из долга, а по выбору. Мирон садится обратно, как ни в чём не бывало, берёт ложку, но я вижу, как его рука чуть дрожит, и понимаю: для него это тоже не просто так. Наши отношения переходят на новый уровень.

Мирон

Я сижу за этим её столом, в этой тесной кухоньке, где приятно пахнет едой и смотрю на неё. На эту женщину, которая варит свой чертовски вкусный суп и даже не знает, как это меня цепляет.

Мира — не из тех, кто бросается в глаза, не кричит о себе, не строит из себя королеву. Она просто есть: с этими её уставшими руками, с морщинками у глаз, с этой красотой, которую она даже не осознает.

И я, старый циник, который видел больше дерьма, чем света, вдруг понимаю, что хочу её — не как трофей, не как временное развлечение, а так, чтобы она была рядом, чтобы её запах, её голос, её тихий смех были частью моей жизни.

Я целую её — не думая, не спрашивая, потому что если начну думать, то найду тысячу причин, почему это глупо. Её губы мягкие, чуть дрожат, и я чувствую, как её дыхание сбивается, как она отвечает — робко, неуверенно, но отвечает.

Это не просто поцелуй, это как укол адреналина прямо в сердце — страшно, потому что я давно никого не подпускал так близко, и волнующе, потому что она не отталкивает.

Я отстраняюсь, ухмыляюсь, чтобы скрыть, как у меня внутри всё переворачивается, и бурчу что-то, а сам думаю: «Чёрт, мужик, ты влип».

Она смотрит на меня, щёки красные, глаза блестят, и я вижу в ней женщину — хрупкую, настоящую, ту, которую я хочу защищать и оберегать от этого дурацкого и жестокого мира.

Я не из тех, кто мечтает о семье, о белом заборе и прочей ерунде из сериалов. Моя жизнь — это больница, диагнозы, одиночество по вечерам. Сын вырос и живет уже своей жизнью, а Яна стала моей единственной ниточкой к чему-то живому.