Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 62 – Ира Орлова, Виктория Ким

— Дима! — кричу, и голос срывается, дрожит от эмоций, что рвутся наружу.

Он медленно поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу такую безграничную тоску и страх, что моё сердце сжимается в болезненный комок, готовое разорваться от жалости и страха.

Подбегаю к нему, беру его лицо в свои ладони. Пальцы касаются его мокрых щёк, скользят по скулам, я заглядываю в его грустные глаза. Он ледяной, кожа под моими ладонями кажется слишком холодной, и я в панике проверяю, цел ли он.

А потом рывком прижимаю крепко его к себе, спрятать от всего этого холода, дождя и боли.

— Ты… Господи, ты в порядке?! — слова вырываются с хрипом, голос дрожит от облегчения и ужаса, смешанных воедино.

Дима молчит. Его плечи напряжены, губы сжаты в тонкую бледную линию, но он не отстраняется. Он просто стоит, позволяя мне держать его, и это молчание режет меня глубже любых слов.

— Ты вообще понимаешь, что натворил?! — мой голос срывается в крик, в нём бушует всё сразу: гнев, страх, облегчение, отчаяние. — Взял и ушёл! Один! Почему на звонки не отвечаешь?! Зачем ты ушел?! — я почти задыхаюсь, слова льются нескончаемым потоком, беспорядочно и быстро.

Сын не отвечает, но я вижу, как его грудь поднимается чаще, как дыхание становится неровным, прерывистым.

Да что же это я?! Он жив. И это единственное, что сейчас имеет значение. Сжимаю его ещё сильнее, будто боюсь, что если отпущу, то он снова исчезнет.

— Ты напугал меня до чёртиков, слышишь?! — голос дрожит, слёзы смешиваются с дождём на моих щеках, но я не могу остановиться. — Я думала, сойду с ума! Я… я не знала, где ты, не знала, что с тобой, а вдруг что-то бы случилось?! А если бы я не нашла тебя?! — каждое слово — как удар, как попытка пробиться сквозь его молчание, достучаться до него.

И вдруг я чувствую, как что-то меняется. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднимаются. Он обнимает меня — резко, почти отчаянно, зарываясь лицом в моё плечо. Его пальцы впиваются в мою куртку, сжимают ткань так сильно, будто он боится, что я растворюсь в этом дожде, исчезну. Сынок дрожит — не от холода, а от чего-то иного, глубинного, что он не может выразить словами. Без всхлипов, без звука, только это молчаливое, судорожное объятие, в котором столько невысказанной боли.

— Ну чего ты… Я люблю тебя, мой хороший… — шепчу я, уткнувшись в его мокрые волосы, мои ладони гладят его спину, пытаются согреть, успокоить. Слёзы текут свободно, голос дрожит, но мне всё равно. — Прости меня. Прости, что не защитила тебя. Прости, что тебе так плохо…

Дима не отвечает, но его объятие становится крепче, почти до боли. В этом молчании — всё: его страх, его отчаяние, его любовь. Он всё понял. И мне больше ничего не нужно — только стоять здесь, под этим дождём, держать его и знать, что сын рядом, что с ним все в порядке.

* * *

Мы наконец дома, и я всё ещё не могу отойти от того, как всё обернулось. Мирон подвёз нас — бросил свои дела, не задавал лишних вопросов, просто молча вёз, пока я сидела на переднем сиденье, кусая губы от беспокойства.

Я ужасно ему благодарна — словами не выразить, как он выручил нас сегодня. Но в груди шевелится и неловкость: Дима, мокрый до нитки, сидел сзади, и я видела, как вода стекала с его одежды, пропитывая сиденье машины Мирона. Мне стыдно за то, что пришлось втянуть его в нашу историю, но он только отмахнулся, когда я начала извиняться, пробормотав что-то вроде: «Да ладно, высохнет».