Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 66 – Виктория Ким

— Это из-за тебя он стал таким! — кричит Анна Викторовна снова, и голос её срывается в хрип, полный отчаяния. — Ты ушла, бросила его, и теперь он… — она замолкает, задыхаясь, и тычет пальцем ещё раз, ближе, почти касаясь моего лица.

— Я ни в чём не виновата, — говорю я, и слова звучат тихо, но твёрдо. Я цепляюсь за них, как за опору, чтобы не рухнуть под этим напором. Внутри всё кипит — злость, страх, обида, — но я не дам ей увидеть, как меня трясёт.

— Так ли это? — бросает она, и голос её становится ниже, ядовитым шёпотом, что впивается в меня. Взгляд её тяжёлый, полный сомнения, и оно оседает во мне, как пыль, которую не стряхнуть.

Анна Викторовна разворачивается, шатаясь, как будто силы покидают её. Дверь хлопает за ней с грохотом, стены дрожат, и я остаюсь одна, чувствуя, как сердце колотится в горле, как кровь стучит в висках, как воздух врывается в лёгкие — холодный, жгучий. Закрываю дверь на замок, пальцы дрожат, не слушаются, и я прислоняюсь к ней спиной, медленно сползаю вниз, на пол. Холод плитки пробирает сквозь штаны, но я не двигаюсь, сижу, обхватив колени, и пытаюсь собрать мысли, что разбегаются, как осколки разбитого стекла.

Что-то случилось с Артёмом. Что-то серьёзное, раз Анна Викторовна пришла сюда, готовая разорвать меня на куски. По идее, мне плевать. Я ушла, вырвалась, начала строить свою жизнь — без него, без его грязи. Но почему тогда сердце сжимается, как будто кто-то стиснул его в кулаке?

Неужели я всё ещё… Нет.

Я обрываю эту мысль, давлю её, как сигарету о бетон. Любви нет. Не было уже давно. Только страх, привычка, боль — всё, что он оставил во мне.

Осознание приходит медленно, тяжёлое, вязкое. Она винит меня, но я не заставляла Артёма шляться по шлюхам, не я превращала его дом в свинарник. Мой уход — да, он мог подтолкнуть его, сорвать эту маску, что он носил годами. Но я не лепила его таким. Он сам выбрал, кем стать, как и я выбрала уйти.

Это его ошибки, не мои.

И всё же слова его матери — "так ли это?" — гудят в голове, цепляются за сомнения, что я гнала прочь. Может, я дала трещину в его жизни, но сломался он сам.

— Он всегда был таким, — шепчу в пустоту, и голос дрожит, слабый, но мой. — Просто носил маску, — добавляю я, и слова звучат как приговор, что я выношу ему, себе, этому браку, что всё ещё держит меня, как цепь.

Единственный, кого мне жаль, — это Тимофея, сына Иры и Артёма. Маленький, ни в чём не виноватый мальчик, которому достались такие родители. Ира легла под женатого мужчину, зная, кто он, а Артём… ему плевать на собственного сына. Я представляю, как этот ребёнок растёт в их тени, среди криков, лжи, грязи, и сердце сжимается снова, но уже не за себя.

Кем он станет? Сможет ли вырваться?

Я не знаю. И не хочу знать. Это не моя ноша.

Телефон на столе молчит, экран тёмный, как ночь за окном. Игорь ещё не звонил, а я сижу на полу в прихожей, чувствуя, как время тянется, как буря внутри стихает, оставляя пустоту. Её слова эхом отдаются в голове, но я цепляюсь за свою правду — ту, что я всё ещё пытаюсь понять, принять, удержать.

Телефон на столе издаёт короткий звук, экран вспыхивает, и я вздрагиваю, всё ещё сидя на полу у двери, прислонившись спиной к холодному дереву. Руки дрожат, пальцы не сразу слушаются, когда я тянусь к нему. Сообщение от Игоря: «Выходи, я внизу».