Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 180 – Цитианка

Он делает шаг ближе.

— Я хочу войти в историю как тот, кто перевернул весь прежний мир. Я хочу, чтобы обо мне говорили не как о еще одном короле, а как о том, кто решился изменить само основание государства. Поверь, ты войдешь в эту историю вместе со мной, Элария. Все, что происходит сейчас, будет помнить каждый, и ты тоже станешь частью этой памяти. Я не жду благодарности, но поверь, очень скоро все вокруг будут говорить о тебе.

— Я не понимаю, о чем ты, — выдыхаю, сжимая пальцы в кулак. — Ты говоришь, что скоро я все узнаю… но почему я никогда не чувствовала твоих намерений, даже на обряде слияния?.. — я осекаюсь, вдруг догадываясь. — Ты так сопротивлялся не потому, что тебе было жаль меня… Ты не хотел слияния с эридой. Ты… ты убил Далию… и Амелию тоже?

Он медленно кивает, на губах появляется сдержанная, чуть усталая улыбка.

— Я нашел очень полезное свойство одного отвара, — говорит он спокойно, словно обсуждает что-то совершенно обыденное. — Он помогает не только засыпать, но и успокаивает эмоции настолько, что никто не заметит разницы. Мне действительно жаль, Элария. Жаль Амелию… она была хорошей эридой, мы часто разговаривали, у нас было много общего. Но когда отец настоял на нашем слиянии, у меня не осталось выбора. Я не мог позволить никому из вас пройти этот обряд со мной. Так случилось и с Далией. Если тебе интересно, ни с одной из них у меня никогда не было Аль-риена. Имфирион они получали от слуг.

Я смотрю на него и не могу поверить тому, что слышу. Он стоит передо мной, спокойный, почти ласковый, и говорит о том, как ему жаль. Жаль Амелию. Жаль Далию. И при этом позволил им умереть, только, чтобы не позволять им прикасаться к своим чувствам. Вспоминаю Далию, как она вела себя в тот день, когда умер король. Вспоминаю, как сам Дариан сочувствующе смотрел на меня, видя как по моему лицу текла кровь после Аль-риена с Адарисом, как на Совете он смотрел на смерть служанки. Я думала, что он особенный, принц который на столько мягкий и добрый, что даже хлад эриды не может преодолеть эту мягкость. Но на самом деле он оставался тем же, каким был всегда: чувствительным и способным переживать, потому, что ни разу не переживал Аль-риена с хладницей.

— С тобой все пошло не по плану, — произносит он, отводя взгляд в сторону, где снаружи снег ложится на купол нивелии тонким ровным слоем. — Я не собирался сливаться ни с кем. Никогда. Но Дояна и Хелмар… они не оставили выбора. Я хотел их устранить, но Адарис отказался помогать. В той комнате они зажали меня и не оставили выбора.

Он делает паузу, пальцы скользят по серебряному кольцу с черным камнем, словно проверяет на месте ли оно.

— Теперь ты слитая со мной хладница, но пока у меня есть это кольцо, и ты не касаешься меня — связь между нами не действует. Ты не сможешь влиять на мои решения. Я сам выбираю, что чувствовать и когда.

— Ты понимаешь, что делаешь? Я ведь теперь не могу… — выдыхаю, потому, что голос дрожит. — Не могу брать имфирион у других людей, потому что не чувствую их совсем. Это значит, что ты… ты обрекаешь меня на смерть, Дариан.

Я смотрю ему в лицо, надеясь увидеть хоть тень сожаления, но он только чуть морщится, сдерживая волнение, которое почти проскальзывает в глазах.

— Ты всегда была слишком проницательной, — он опускает взгляд, продолжая вертеть кольцо, будто это единственное, что ему сейчас действительно важно. — Ты права, Элария. Ты не сможешь больше брать имфирион у других людей. После обряда слияния это невозможно, и я знал, на что тебя обрекаю. Может, мне и жаль тебя по‑человечески, но ты сама видишь — прежний порядок должен уйти. Ты должна принять свою участь достойно, так же, как это сделал Адарис. Вы оба станете теми, кто разрубит цепь, на которой держался наш мир все эти годы. Такова моя справедливость.