Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 148 – Цитианка

На этих словах Агнес шумно втягивает воздух. Лейна бледнеет еще сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда. Элария выпрямляется так резко, что стул скребет по полу, а Адарис мгновенно расправляет плечи, готовый перехватить меня, если я сейчас рванусь вперед.

Только я не двигаюсь.

Во мне уже нет злости. Она гаснет, оставляя только усталость и желание выйти из этого дома. Я смотрю на Рогнара и вдруг ясно понимаю, что спорить с ним бессмысленно. Он может лечить людей, может переводить старые книги, может говорить о пользе, но в его голове мы все равно остаемся чем-то, что мир переживет.

Я крепче прижимаю дневник к себе.

— Вот и вся правда, — произношу я, делая шаг к двери.

— Книгу ты больше не получишь. Ты сам только что объяснил почему, — говорит Элария, поднимаясь со стула и направляясь в мою сторону, Адарис следует за ней.

Агнес сразу подхватывает корзину, резко поправляя сползшее полотенце.

— Вот и правильно. А то еще пять минут в этом доме, и я сама начну кусаться.

Я направляюсь к выходу, прижимая дневник к груди. Дверь уже близко, холод из щели у порога тянется по полу тонкой полосой, и мне хочется только выйти на улицу, вдохнуть воздух и оставить за спиной Рогнара, его склянки, его слова и эту комнату.

— Селина, подожди.

Голос Лейны звучит негромко, но я все равно останавливаюсь.

— Что еще? — спрашиваю я, оборачиваясь через плечо.

Она делает шаг ближе и замирает.

— В тебе есть чужой имфирион.

Я несколько секунд просто смотрю на нее.

— Разумеется, во мне есть чужой имфирион. Я им питаюсь.

— Нет, — Лейна качает головой, хмурясь сильнее и делая еще один осторожный шаг вперед. — Ты не поняла. Конечно, мы питаемся имфирионом людей. Но когда поглощаем его, он смешивается с нашим, перестает быть чужеродным. Он уже не ощущается отдельно. Не держится внутри так… явно.

Она запинается, подбирая слова.

— Но у тебя… — произносит она уже тише. — У тебя по-другому. В тебе есть чужой имфирион, который не растворился. Он ощущается отдельно. Как будто не просто прошел через тебя, а остался. Закрепился.

— Ты несешь чушь, — отрезаю я.

— Нет. Я не знаю, как объяснить это лучше. Просто чувствую. В тебе есть твой имфирион и он очень слабый. А есть еще один. Он выделяется.

Я стискиваю пальцы на книге так сильно, что старый переплет впивается в ладони. Потому что я знаю, чей он. Знаю слишком хорошо и именно поэтому не могу в это поверить.

— Хватит. На сегодня с меня довольно ваших откровений.

— Селина…

— Нет.

— Это жалость, — выкрикивает Лейна так резко, что это слово ударяет в меня сильнее, чем если бы она толкнула меня обеими руками.

На одно короткое мгновение все внутри проваливается в тишину. Я вижу только ее бледное лицо, со слишком светлыми глазами, в которых уже нет сомнения. Потом начинаю хватать ртом воздух, потому что комок в груди вдруг разрастается до невозможного, будто само упоминание этой жалости цепляет его. Комок начинает рваться, распахиваться, ломаться. Меня накрывает чужой мягкостью, чужой болью, чужой способностью чувствовать то, что я сама давно бы оттолкнула от себя как слабость. И эта жалость оказывается такой огромной, что на миг мне хочется согнуться пополам прямо здесь.

— Селина… — Элария делает шаг ближе, но я вскидываю руку, останавливая ее.