Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 236 – Цитианка

В дверь стучат как раз в тот момент, когда я все еще смотрю на свое отражение и пытаюсь привыкнуть к тому, что вижу. Звук выходит коротким и я почти сразу думаю о Ривене, потому что это очень в его духе: появиться без предупреждения, влезть в комнату с довольным видом и сказать что-нибудь неуместное, лишь бы я закатила глаза.

— Войдите.

Дверь открывается без спешки, и я сначала даже не смотрю толком, поправляя пальцами край рукава, а потом поднимаю глаза и замираю. На пороге стоит совсем не Ривен. Не Каин. Даже не Теоден. Не кто-то из слуг или стражи. На пороге стоит Эзар Дарр.

Несколько ударов сердца уходят только на то, чтобы поверить в то, что я действительно вижу его здесь, в этой комнате. Он выглядит так же, как я помню, и в то же время иначе. В нем стало больше усталости в лице, больше чего-то сдержанного, осевшего глубоко внутрь, и от этого мне делается только тяжелее, потому что передо мной стоит эрид, который слишком многое сломал в моей жизни и все равно остался тем, кто когда-то был в ней самым постоянным.

— Что ты тут делаешь?

Эзар закрывает за собой дверь и делает несколько шагов вперед. Его взгляд скользит по моему платью и поднимается к лицу, но, к моему удивлению, в нем нет того высокомерия, с которым он смотрел на меня раньше.

— Пришел на самый важный день в твоей жизни, Селина, — отвечает он без улыбки, но и без прежней холодной отстраненности. — День, когда ты окончательно выбираешь остаться среди людей. Я не мог пропустить это.

Я отворачиваюсь к зеркалу, проводя ладонью по гладкой ткани на талии, лишь бы занять руки. В груди поднимается слишком многое сразу. Обида. Усталость. Старая привязанность, от которой я годами пыталась отучить себя, а она все равно жива, как бы мне это не нравилось. Потому что от правды никуда не деться: Эзар был рядом, когда не стало никого. Пусть неправильный. Пусть жесткий. Пусть не тот, каким я хотела бы его помнить. Но именно он поднимал меня после смерти родителей и делал это своим единственным возможным способом.

— И что теперь, Эзар. Ты пришел посмотреть, как я стою в платье и делаю вид, что у меня обычная человеческая жизнь? Или хочешь сказать, что гордишься мной, как это делают отцы в таких случаях?

Последние слова выходят резче, чем я планировала, но я не жалею о них. Они давно сидели во мне. Он слышит это, конечно, слишком хорошо, и на миг его лицо в отражении зеркала становится пустым.

— Я не имею права говорить с тобой так, будто ничего не испортил, — отвечает он после короткой паузы. — И не стану делать вид, что был тем, кем должен был быть для тебя. Но я пришел потому, что это и правда важный день. И потому, что, как бы ты ко мне ни относилась сейчас, часть тебя выросла у меня на глазах.

От его слов в горле вдруг становится тесно.

— Ты воспитывал меня, — говорю уже тише, оборачиваясь к нему всем телом. — Как умел. Как считал правильным. И в этом было слишком много твоей воли и слишком мало того, что мне было нужно. Я долго думала, что вообще ничего от тебя не получила, кроме навязанного долга и привычки терпеть боль молча.

Эзар слушает, не перебивая, и я вдруг ясно вижу, что ему тяжело слышать это. Он медленно подходит на шаг, оставляя между нами достаточно расстояния, и в этом тоже есть какая-то непривычная для него осторожность.