Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 49 – Цитианка

Велла снова стучит, уже настойчивее. Я перевожу взгляд с двери на ее пальцы, которые она уже не раз сжимала и разжимала за этот путь, и, подавшись вперед, все же задаю вопрос, который не дает мне покоя с самого начала.

— А ты? Почему ты мне помогаешь?

Я не свожу с нее глаз, потому что этот вопрос давно уже сидит во мне занозой, и чем дольше мы ждем у двери человека, который половину жизни изучал таких, как я, тем сильнее мне хочется понять, что движет самой Веллой, зачем ей тащить меня через ночной Веларрон, рискуя головой.

— Я же говорила, — отвечает она

, не отрывая взгляда от двери, — я люблю все древнее, а еще мне любопытно, что может быть написано в этой книге, учитывая, что она написана на Риен’даре.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем она говорит.

— На чем?

— Ты не знаешь язык собственного народа? — спрашивает она с удивлением.

— Нет, — отвечаю, ощущая, как нелепо и сухо звучит это короткое слово.

Велла морщит лоб, явно пытаясь понять, шучу я или нет, потом качает головой и тихо выдыхает.

— Ты эрида, и ты должна знать такие вещи. Вы ведь не всегда были среди людей. Логично, что у вас был собственный язык, на котором вы говорили между собой, до того как начали жить с нами.

Конечно я понимаю, что книга написана на древнем языке, но даже не знаю его названия, и это звучит глупо: человек знает, а я, эрида, не знаю такой простой вещи о своем народе.

Я смутно помню, как в Ордонансе нас учили истории, но почти все, о чем нам говорили, было связано с людьми, с их королями, войнами, союзами, с тем, как мы пришли к ним и какое место заняли рядом, а не с тем, чем мы были до этого. Нам говорили, что эриды вышли к людям во время войны, что мы сами втянули себя в их конфликт. Нам рассказывали о Халевире Эрдане, о том, как мы помогли ему одержать победу и создать Веларрон. На этом все обрывалось, потому что дальше начиналась уже привычная история о службе, порядке и долге, в которой не было места вопросам о том, куда делась наша прежняя жизнь, была ли она вообще и почему о ней никто никогда не говорил.

Велла снова поднимает руку, собираясь постучать еще раз, но стук уже не успевает сорваться с ее пальцев, потому что дверь открывается и на пороге в полосе тусклого света возникает высокий худой мужчина в наспех накинутой темной мантии.

Он сутулится сильнее, чем должен человек его роста, будто годы провел не за столом даже, а под тяжестью собственных мыслей. Лицо у него вытянутое, изрезанное морщинами, волосы седые, и торчат в беспорядке, а длинные пальцы, лежащие на дверном косяке, испачканы чем-то темным, похожим то ли на сажу, то ли на засохший настой.

Он щурится спросонья, переводя взгляд с Веллы на меня, и сон быстро сходит с его лица.

— Велла Линд, — произносит он хрипло, еще не до конца выпрямившись. — Если ты являешься ко мне в такой час, значит, либо королевский дворец наконец сгорел, либо ты принесла что-то, ради чего стоило меня разбудить.

Его взгляд снова падает на меня, теперь уже пристальнее, слишком пристальнее, задерживается на моем лице, на волосах, на глазах.

Велла делает шаг вперед.

— Нам нужна ваша помощь. У нас есть кое-что, что вас заинтересует, что-то очень редкое.

Я стою молча, ощущая на себе его взгляд, и за это короткое мгновение успеваю подумать, что, может быть, еще можно не произносить вслух, кто я такая, потому что сейчас во мне действительно нет ничего, что сразу выдало бы эриду, глаза затемнены настойкой, лицо скрывает тень капюшон, волосы рыжие, и только холод кожи может предать меня, если он вдруг решит коснуться моей руки. Но мысль эта кажется мне слишком наивной для человека, который, по словам Веллы, изучал таких как я большую часть жизни, и, наверное, уже не глазами распознает нас, а каким-то другим, выработанным годами чутьем.