Книга Ледяное сердце эриды, страница 159 – Цитианка

Столы наполняются, слуги разносят мясо, кубки вновь полны вина. Я смотрю на них — на женщин в ярких платьях, на мужчин в сюртуках. Все играют свои роли, каждый ищет место ближе к власти. Только я не могу избавиться от чувства, что стою один, как на последнем камне перед штормом. Корона жжёт кожу, металл холодит лоб. Я не ощущаю вкуса вина, не слышу голоса, только смотрю на двери, на окна, будто жду кого-то.

Пир продолжается — смех, тосты, уверения в верности. Я киваю, принимаю поздравления, говорю нужные слова.

В зал закатывают чёрный рояль, словно тень среди золота и багрового света. Мастера осторожно втаскивают инструмент на роликах, укрытый тёмным чехлом, но даже под тканью видно — этот рояль не из этого времени, не для праздников и не для балов. Он будто впитывает весь свет вокруг, делает пространство более тяжелым, густым. Вдох ловится в горле. До сих пор сам не понимаю, почему настоял на том, чтобы его принесли сюда.

Рояль, тот самый, что годами пылился в западном крыле, откуда всегда тянуло холодом и тайной. Этот рояль принадлежал Дариану Эрдану. Мой предок — тот, что, по придворным рассказам, однажды умер, а потом воскрес, когда над ним заплакала эрида. В хрониках до сих пор спорят, было ли это чудо или проклятие, но после той ночи на рояле больше не играли. Считалось, что каждый, кто попытается сыграть на нём, обречен услышать не музыку, а отзвук смерти.

Слуга аккуратно снимает чехол, и на свету открывается отполированная до блеска поверхность. Черная крышка, как зеркало, на левой ножке тонкая царапина: следы старых попыток подвинуть его ещё до меня.

— Ваше Величество… Вы точно уверены? — спрашивает распорядитель сбоку от меня.

Я не отвечаю, только киваю. Грудь сжимается, будто внутри кто-то переворачивает камень. Не знаю, чего я жду: музыки или дурного знака.

К роялю подносят тяжёлый стул с резной спинкой — его ставят чуть в сторону, будто и сам инструмент не привык к тому, чтобы его трогали. Музыкант выходит из тени. Незнакомое лицо, строгое, сосредоточенное; у него седеющие виски и тонкие пальцы, подол черного сюртука скользит по полу. Он садится молча, не смотрит в зал, будто все внимание — только этим пожелтевшим нотам, которые достали специально для сегодняшнего вечера.

Музыкант касается клавиш — звук сначала хрупкий, но с каждым тактом набирает силу. Музыка расходится по залу, струится между столами и свечами, наполняет пространство тихим напряжением. Все кажется не столь реальным: танцы, разговоры, смех. Гости кружатся по полу, шелк платьев и мантии мелькают среди теней, но музыка тянет меня обратно, к окну, к роялю, к пустоте на то место, где могла бы быть Селина.

Я слушаю, сидя на троне, спина выпрямлена, руки сжаты на подлокотниках. Легко бы сейчас забыться, дать себе хоть миг — позволить музыке вынести наружу то, о чем нельзя говорить вслух. Но каждый взгляд, каждый тост, это как проверка. Все ждут от меня слова или жеста, нового знака, а я думаю только о ней.

Из-за штор скользит вечерний свет. Тени от танцующих падают на пол, тянутся к подножью трона. Рядом замирает Теоден — не сразу замечаю, когда он подходит. Его походка всегда была тяжелой, но сегодня даже он движется медленнее, будто этот рояль сбил ритм всему залу.

— Король, — он склоняет голову ближе ко мне. — Праздник удался? Или все это для других, а не для тебя?