Книга Как выйти замуж за ресторанного Индюка, страница 1 – Ирина Серебрянская

Катя Соболева сидела на подоконнике пятого этажа общежития № 6 — бетонной коробки, которую студенты ласково называли «санаторий имени Галкина». Название пошло от того, что стены здесь были такие сырые, что галки, если верить легендам, залетали внутрь и отказывались вылетать, выводя птенцов прямо в вентиляционных шахтах.

Было начало июня, но сессия уже закончилась. В воздухе висела та особенная университетская пустота, когда коридоры больше не пахнут потом, кофем и отчаянием, а пахнут пылью, забытыми носками и свободой, которая оказалась слишком резкой на вкус. Катя смотрела в окно. Двор общаги был усеян окурками и прошлогодней листвой — дворник, дядя Витя, ушёл в запой ещё в мае и не появлялся.

— Кать, ты слышала? — Ритка, её соседка, вылетела из душа в одном полотенце, зажав в зубах зубную щётку. — Комендантша сказала: первого июля всех выселяют. Нафиг. На фиг. В лес.

— Я слышала, — спокойно ответила Катя, наблюдая, как дворник дядя Витя, который всё-таки появился к началу июня, боролся со скамейкой. Борьба была неравной. Скамейка выигрывала.

Катя была русая. Не пепельная, не золотая, а русая — того оттенка, который художники называют «русый с солью», будто волосы успели слегка выгореть на южном солнце, хотя на юге она не была никогда. Волосы свои она собирала в пучок, который вечно норовил развалиться — непослушные пряди выбивались, обрамляя лицо круглое, румяное, с веснушками, что россыпью загорались всякий раз, стоило Кате провести на улице больше пятнадцати минут. Веснушки она ненавидела. Её бабушка, впрочем, говорила: «Это ангел тебя пальцами перебирал, когда ты родилась. Где нажал — там и печать».

Глаза у Кати были зелёные. Того глубокого, сочного оттенка, какой бывает у изумрудов в старой бабушкиной шкатулке — с тёмной каймой по краю радужки и золотыми искорками в глубине. Когда Катя злилась, искорки гасли, и глаза становились холодными, как балтийская вода в ноябре. Когда смеялась — в них плескалось что-то тёплое, почти янтарное.

Фигура у Кати была та, которую в журналах называют «пышной», а бабушка называла «кровь с молоком, девка — загляденье». Катя называла это «ой, да ну, отстаньте». Она была не толстой — она была плотной, мягкой, с широкими бёдрами, на которых так удобно сидеть на жёстких лекционных стульях, и с грудью, из-за которой пуговицы на рубашках вели свою тихую, но упорную войну. В свои двадцать два она давно смирилась с тем, что не влезает в платья подруг, зато умела так вкусно готовить, что даже голодный декабрьский ветер, залетая в общагу, сбавлял обороты.

— Так, — Ритка влезла в джинсы, чуть не порвав их о мокрое тело. — У меня план. Ты идёшь в няни.

— Что? — Катя оторвалась от окна.

— В ня-ни. Объявление висело в фойе. «Требуется няня для мальчика пяти лет. Опыт приветствуется. Проживание в доме работодателя. Зарплата — высокая». — Ритка выделила последнее слово голосом биржевого брокера. — Это спасение. Ты любишь детей.

— Я люблю детей, которые спят, — уточнила Катя. — И которые не писают на мои конспекты. У тебя есть опыт общения с пятилетками? Это не дети, это торнадо с ножками.

— Зато крыша над головой, — философски заметила Ритка, застёгивая лифчик. — И потом, ты же филолог. Дети — это маленькие люди. А ты большая специалистка по людям.