Книга Небесный всадник. Том 5, страница 77 – Кирико Кири

Я встаю первым, глядя на то, как тот ревёт, как раненый зверь, держа руки у лица, но боясь к нему прикоснуться. Из его глаза торчит ложка. И пока он на коленях, я обхожу и выдёргиваю табурет из-под роутера. Тот повисает, как паук на паутине, покачиваясь и постукивая по стене.

— Как ты мне говорил, что я не должен дрожать, как чмо под шконкой? — обхожу я его со спины. — Что так мужчины себя не ведут? Что я должен сражаться? Не быть бабой?

Он взревел. Обернулся с безумным, теперь уже одним глазом…

И получил по ебалу табуреткой.

Столько слов, а один удар отправил его на землю. Он ещё что-то хрипит, а я замахиваюсь и опускаю табуретку ему прямо в центр лица. Один удар — чавкающий хруст костей, второй удар — кровь, и я слышу, как скрежещут по дереву его зубы. Но как говорится, бог любит троицу? Третий удар, и ребро табуретки застревает в его черепе.

Рядом с визгом пробегает сестра.

Я выдёргиваю табуретку из черепа её отца и бросаю вслед. Чёткое попадание. Она падает и хрипит. Я бы мог подойти к ней и добить, но понимаю, что это не её вина. Это всё вина родителей. А она лишь дура, которую так воспитали. Кажется, кого-то ещё не хватает…

Ладно, пусть. Но разговор не закончен.

Я возвращаюсь на кухню через дыру в стене. Она сидит, облокотившись на стол у стены и держась за бок, из которого торчит нож. В её глазах слёзы, в её взгляде страх.

— Самсон… — её губы дрожат. Прямо как у меня раньше. — Что ты… делаешь?

Я смотрю на неё, склонив голову набок, а в голове только одна мысль — я смог. За столько лет я чувствую себя действительно хорошо.

— Мне действительно жаль, что я не сделал этого раньше, — тихо произношу я, глядя в глаза. — Я так ждал этого момента…

— Самсон… но я люблю тебя…

Меня передёргивает от этого слова.

— Ты любишь только саму себя, — я беру киянку для мяса с пола. — Вы могли всё исправить. И ты… особенно ты… Ты никогда меня не любила, потому что… — меня начинает трясти, — потому что ты никогда меня не хотела…

— Самсон… — хрипит она, и я замахиваюсь.

— Увидимся в аду, мама…

И опускаю на неё. Она пытается прикрываться, отползти, но от меня не уйдёшь. Я чувствую, как каждый удар что-то ломает, особенно, когда он приходится ей по голове, и не останавливаюсь, даже когда она перестаёт двигаться. Даже когда она лежит и не шевелится.

И прихожу я в себя в склепе. Воспоминания приходят не сразу: сначала я не могу понять, где нахожусь, почему не дома, на кухне, над тем, что осталось от этой шалавы, а потом… всё медленно возвращается на круги своя.

Я оглядываюсь и вижу Тефею, которая пускает слюни, обнимая чей-то труп, вижу Ози, которая нянчит куклу, видя свою версию счастливой жизни.

А передо мной чьё-то изуродованное тело, от лица которого не осталось ничего. И, судя по берцовой кости в моей руке, это сделал я. Ну да, точно… наваждение…

Я встаю, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и все вокруг затихают. В один миг они вдруг прекращают что-либо бурчать, словно одновременно онемели, и склеп погружается в тишину. Я чувствую холодок от чужого внимания на себе, полного ненависти.

Это последний рубеж обороны, я чувствую это. Стоит пробиться, и все вопросы получат ответы. А значит, уже не имеет смысла останавливаться на полпути.

И я достаю меч. Мать была права, я действительно подонок…