Книга Королевская кровь, страница 60 – Дэниел Абрахам

— Можно войти?

— Разумеется, магистра, – буркнула Пыкк, отступая на шаг.

Квартира если и уступала размером жилью Китрин, то не слишком. Зато стол был намного больше. Конторские книги лежали раскрытыми, недописанный отчет ждал продолжения. Китрин разглядела тщательно выведенные цифры и иные символы, записанные особым банковским шифром.

— Чему обязана такой честью?

— Отчетам. Когда они будут готовы к отправке?

Пыкк скрестила руки на груди:

— Видимо, через неделю. Максимум через две. Зачем тебе?

— Не хотите ли вы лично отвезти их в главную дирекцию? Побыть немного в Нордкосте? Я бы могла здесь присмотреть за делами, пока вас нет.

Лицо Пыкк, как и предполагала Китрин, исказилось презрительной усмешкой.

— Это вряд ли, магистра. Мне выданы четкие инструкции.

— Что ж, – заявила Китрин, протягивая нотариусу мягкий лист бумаги сливочного цвета. – Не говорите потом, что я не пыталась вас спасти.

Пыкк, нахмурившись, развернула бумагу и пробежала глазами текст. На лице проступили замешательство и недоверие.

— Ты приглашена на пир?

— Да, – подтвердила Китрин. – Придется вам идти вместо меня. А я повезу отчеты в Карс.

В Кингшпиле началась траурная церемония. Симеон, король имперской Антеи, лежал на ложе из цветов – красных, желтых и оранжевых, – как на погребальном костре, неспособном поглотить тело. В золоченом доспехе отражались солнечные лучи, недвижное лицо было обращено к небу. Поодаль стояла антейская знать – аристократические дома Эстинфорд, Банниен, Фаскеллан, Броот, Верен, Каот, Паллиако, Скестинин, Даскеллин и десятки других: все, кто принес клятву верности старому другу Доусона много лет назад. Приличествующие случаю одежды, на голове траурное покрывало. Ветер рвал рукава Доусона и заглушал распевы священников, при безоблачном небе пахло дождем. Доусон склонил голову.

Он не помнил, как познакомился с Симеоном. Просто настал неповторимый миг первой встречи, повлекший за собой следующие, и два мальчика из благороднейших семейств Антеи стали неразлучны – дуэльные аллеи, дела чести, проделки и мимолетные интриги, крепящие дружбу. Теперь от счастливых воспоминаний, нахлынувших так некстати, на глаза наворачивались слезы. Однажды Доусон с Симеоном, оторвавшись от егерей и своры псов, вдвоем гнали оленя через лес, и, когда мимо чьего-то домика тот вынесся к крестьянскому огороду, они проскакали за ним по пятам, конями истоптав грядки с горохом и баклажанами до состояния зеленой жижи. Тогда это казалось забавой. Нелепой, задорной, радостной. Теперь один лишь Доусон будет помнить тот хохот и уморительную физиономию крестьянина, который, наскочив на них, обнаружил перед собой наследника престола, с ног до головы покрытого грязью и ошметками овощей.

То, что было общим воспоминанием, теперь принадлежит только Доусону. Навсегда. Даже если с кем-нибудь поделишься, то воссоздашь лишь рассказ, а не само событие. Разница не меньше, чем между жизнью и смертью, – разница между прожитым наяву и навеки застывшим в мертвой оболочке.

Симеон тогда был совсем юным, и благородным, и сильным. И уважал Доусона чуть ли не как более достойного – а для молодого человека нет ничего прекраснее, чем получать восхищение от того, кем восхищаешься сам. Затем восторг с неизбежностью ушел в прошлое, а теперь даже грезить о нем бессмысленно. Один мертв, другой стоит в траурном покрывале, развеваемом ветром у лица, и внимает священнослужителю на десяток лет старше покойного, бормочущему ритуальные слова и воздевающему руки к Богу. Дыхание короля остановилось. Кровь почернела и застыла в венах. Сердце, некогда способное любить и ненавидеть, обратилось в камень.