Книга Кровь хрустального цветка, страница 78 – Сара А. Паркер

— Потому что это все чушь собачья, – говорит Рордин, и я вздрагиваю от рубящей резкости его тона. Он тянется к столу и подхватывает книжку, а я чуть не задыхаюсь от его густого, мужского запаха.

— Почему, как ты думаешь, книжонка оказалась в пыльном подвале? – взмахивает ей Рордин.

Протираю взмокший лоб рукавом кофты.

— Не знаю, Рордин.

— Что ж, – мурлычет он, и пусть его голос льется патокой, у меня возникает ощущение, будто он – змея, что готовится напасть. – Считай, что это твой урок религиоведения на сегодня. Поверь на слово, любые боги, которым стоит поклоняться, куда больше гордились бы своим положением и, уж конечно, не перекладывали бы кашу, которую заварили, на чужие плечи.

Рордин взмахивает запястьем, и книга, трепеща страницами, перелетает через его плечо.

Я взвизгиваю, дергаясь, когда она приземляется прямиком на груду пылающих дров в чреве массивного камина. Взрываются искры, трещат угли, и мне кажется, что он швырнул в бушующий ад мое сердце. Пламя пожирает богатый гобелен древней культуры и верований, и у меня щиплет глаза, когда страницы чернеют и съеживаются – все эти восхитительные, красноречивые картинки становятся жертвой огня и погибают.

— Это была красивая книга, – шепчу я сквозь ком в горле, и по щеке скатывается слеза.

— И она стала потрясающими дровами, – отрезает Рордин, прежде чем вернуться к своему месту.

Терпеливо молчу, наблюдая, как горят страницы, и прислушиваюсь в ожидании звуков, с которыми он будет наполнять тарелку. Напрасная надежда – из тех, что отчаянно нуждаются в подпитке, чтобы заполнить зияющую пустоту, которая после только разрастется.

Та надежда, которая покидает меня и забирает из легких воздух, когда звуки так и не доносятся.

Не в силах больше смотреть, я отворачиваюсь от книги и вытираю щеки, но не могу не слышать голодное потрескивание. Прокашлявшись, я вздергиваю подбородок и стараюсь сосредоточиться на блюде с фруктами, почувствовать хоть какой-то аппетит. Отвлечься от горя, пылающего за спиной, и тления внутри, которое вот-вот уготовит мне подобную участь.

— Ешь, Орлейт.

Я на грани того, чтобы заорать ему то же самое, но передумываю. Он только что сжег полную древних знаний реликвию, как простой мусор. Кто сказал, что он не швырнет в огонь и меня тоже?

Мысль немного драматична, однако Рордин своей ужасной выходкой задал тон.

Трясущейся рукой беру с блюда персик, прижимаю его пушистую кожицу цвета заката к приоткрытым губам.

Взгляд Рордина – кубик льда, что скользит по моему лицу, разительный контраст с огнем, что полыхает у меня внутри и спускается ниже, ниже, растекается около пупка, словно расправляет крылья птица.

Может, боги карают меня за то, что я привела «Те Брук о’Авалансте» к кончине в огне?

Силясь сдержать дрожь в руках, я кладу персик в пустую тарелку и закатываю рукава кофты. Когда это не помогает, я сдираю ее с себя целиком в поисках хоть капли облегчения от маленького солнца, что зарождается у меня в животе и заставляет пылать кожу.

— Лейт. Ты хорошо себя чувствуешь?

Бейз наблюдает за мной сквозь прищур, зажав в пальцах кусочек мяса, о котором, кажется, позабыл. На Бейзе теплая кофта, а я тем временем размышляю, приемлемо ли в обществе раздеться за обеденным столом до бинта на груди и исподнего. Потому что эта рубашка, эти штаны…