Книга Кровь хрустального цветка, страница 80 – Сара А. Паркер

Тишина затягивается. Он даже не дышит. И я решаю воспользоваться возможностью и подкрепить свои слова парочкой аргументов, раскачиваясь на стуле взад– вперед.

— Слушай, я знаю, ты считаешь, что у меня не то чтобы бурная жизнь, но это не так. И у меня есть дела, которые требуют моего участия. Я просто не могу просидеть взаперти целую неделю. Как бы мне там ни нравилось, – быстро добавляю я. – Чудесный вид. Потрясающее обслуживание. В конце долгого дня, конечно, ступенек многовато, но кто я такая, чтобы жаловаться?

Рордин закрывает глаза, губы плотно сжаты. Даже плечи как будто тяжелеют… но я не обращаю на это внимания, слишком уж бурлят эмоции.

— Прости. Как бы я ни была благодарна за Каменный стебель, это просто невозможно, я там не закроюсь. Я даже не знаю, как ты себе представляешь наши с Бейзом тренировки наверху, – снова принимаюсь обмахиваться тарелкой, подстраиваясь под ритм ерзающих бедер. – Мы же не поместимся.

Рордин открывает глаза, и я резко втягиваю воздух.

Его лицо будто заострили точильным камнем, глаза стали безжизненными, словно два шунгита.

Вдруг чувствую себя жирной, перекормленной кухонной мышью, которую держат за хвост.

— Тренировок не будет.

Вскидываю голову так резко, будто получила пощечину.

— С какой радости? Ты же сам сказал, что…

— Потому что у тебя начинается гон.

Сердце замирает.

Воздух в легких становится тяжелым, как раствор, и даже чувственный огонь, что вгрызается мне между бедер, утихает на пару градусов.

Я знаю, что такое гон, только потому, что в тринадцать лет наткнулась на книгу по анатомии.

Но на этом мои познания заканчиваются.

Прочитав два абзаца главы, я с пылающими щеками перелистнула на следующую. Медис, который описал данный опыт, заставил все звучать так… так…

Сексуально.

Я думала, что избежала этой участи. Что, возможно, ее удачно предотвратил каспун – я отметила, что у него есть такой побочный эффект, когда изучала это растение в книге по медицине. Один из немногих неблагоприятных, которому я, честно говоря, обрадовалась.

Повязка на груди вдруг становится слишком тугой, слишком тесной. Желание моего тела повзрослеть, несмотря на препятствия, пролило свет на то, что я слишком долго его наказывала, закрывая глаза на мучительную боль, с которой утягивала наливающуюся грудь.

— Можно… можно это остановить?

Пожалуйста, скажи «да».

— Нет, Орлейт. Нельзя.

Слова оседают внутри тяжестью, словно камни, которые, несомненно, будут давить на меня всю оставшуюся жизнь.

— Теперь иди прямиком в свою башню и оставайся там.

Оставайся там…

Мало того, что тело взбунтовалось против разума, так меня еще и прогоняют – впервые в жизни приказывают сидеть в башне.

Мне нужно зацепиться за что-то привычное, или я сорвусь. Может, не сразу, но в итоге петля тревоги затянется и не даст дышать, как всегда происходит, если я чувствую, что утрачиваю контроль.

— Но ведь можно же делать исключения? Я не прошу многого. Всего час в день, чтобы… – проклятье, не знаю, покормить Шэя… собрать цветы… навестить Кая…, – погулять?

Деревянные подлокотники под пальцами Рордина дают трещину.

— Живо, Орлейт!

Видимо, ответ – «нет».

Роняю руки на колени, стискиваю кулаки. Бросаю взгляд на дверь, поджав губы.

Что, если вернется Танис?

— Я буду у себя. Один, – цедит Рордин, и я опять смотрю на него, взвешивая ценность его слов. – С запертой дверью, – быстро добавляет он.