Онлайн книга «КОМ-7 (Казачий Особый Механизированный, часть 7)»
|
«Поскорее» вылилось в добрых три часа, и домой я подъезжал, когда на дворе стояла вполне ночная уже темень. Свернув с тракта к нашей деревне и миновав пару взгорков, с последнего я увидел шарахающуюся вдоль нашей Коршуновской ограды крупную фигуру в серой хламиде, напоминающей то ли бесформенную шинель, то ли зипун* до пят, на манер тех старинных, что выставляют в краеведческом музее. *Зипун — старинная крестьянская одежда для холодного времени года, напоминает запашное пальто. Не желая спугнуть татя, я остановил машину на обочине у церковного забора, заглушил мотор, живо перекинулся в медведя и мягким бесшумным шагом потрусил в сторону отирающейся у забора фигуры. Если человек останавливался и оглядывался, я просто замирал — хрен ты в потёмках меня в медвежьей шкуре от сугроба отличишь! Так я довольно быстро достиг своей ограды, и когда тать в очередной раз попытался заглянуть во двор сквозь выпавший сучок в дощатом заборе, я рявкнул: — А НУ, КТО ТУТ⁈ – и поддал лапой по откляченному афедрону. Тать взревел иерихонской трубой и подлетел выше забора — метра на три, чес-слово! — после чего плюхнулся в сугроб и заверещал истошным басом: — Медве-е-е-едь! Батюшки светы! Медве-е-е-едь! Заверещала. Потому что это была баба. Баба, наглухо укутанная в необъятный истёртый салоп* и пару пуховых платков. Я перекинулся в человеческий вид и спросил: — И чего орёшь? *Салоп — верхняя женская одежда свободного кроя (по типу накидки), могла быть с рукавами или прорезями для рук. — Так страшно ить, — шмыгнула носом баба из глубины намотанных платков. — А чё шаришься? — Так ить звали, — она снова шмыгнула носом, и я понял, что бабища плачет. Однако требовалось выяснить: — Да кто звал-то? — Коршун какой-то… Тут я окончательно её узнал: — А-а-а! С казино кухарка! — Не-е, никаких коз у нас не было, — помотала она своими платками. — Господа приходили, играли… — Продух в платках слегка посунулся в мою сторону и удивлённый голос вопросил: — Так это вы, что ль, ваше высоко… — она запнулась, — благо… превосходит-ство?.. Мне аж смешно стало: — Ты откель такое наименование взяла! Зови уж Илья Алексеич. Жди. За машиной теперь из-за тебя возвращаться! — с некоторой досадой проворчал я и, перекинувшись обратно медведем, широким махом помчал к оставленной «Победе». На бегу я размышлял: как так — шарашилась баба вкруг забора, а никто не среагировал? Однако, усаживаясь в автомобиль, я увидел, как ворота нашей усадьбы приветственно распахиваются, а вокруг мелькает быстрая тень. Присматривала, значицца, всё-таки! И не сочла опасной. Видимо, так. Я въехал на двор, выскочил из машины и махнул рукой: — Пошли! Как тебя там? — Аграфена, — прогудело из платков. — Долго ж ты собиралась! — Боялась чегось… — И «чегось» ты боялась? — переспросил я, усмехаясь. — Ага! Я в училишше-то пришла — а там эвон как страшно! На входе документы спрошают. Я и забоялась подступаться-то… — Ну и что? Сказала бы, что я приглашал. Хоть меня бы вызвали к проходной. Мы поднялись к крыльцу, и дверь неслышно распахнулась передо мной. Опять лисьи штучки! — Заходи! — пригласил я Аграфену и первым шагнул в тёплые сени, снабжённые по нынешним временам большими застеклёнными окнами. — Красиво у вас! — оценила Аграфена, разматываясь из платков. — Как в музее! |