Книга КОМ-11 (Казачий Особый Механизированный, часть 11), страница 64 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Я в их потолкушки лезть даже не собирался. Единственное — попросил Серафиму от Эльзы далеко не отходить, чтобы не распылять лисий пригляд.

Да-да! Параноик я. Возможно. Вокруг нас столько охраны толклось, уж казалось бы… Но чувство приближающегося трындеца меня не отпускало. Переживал я. И Айко в качестве охраны доверял больше, чем кому бы то ни было.

На удивление, дамы к моим тревожным настроениям отнеслись с пониманием и даже постарались обратить оное в пользу. Оказалось, что Эльза неплохо играет на фортепьянах. Серафима вспомнила про свою гитарку, которую в прошлый приезд брала с собой да тут и позабыла. Вот и составился у них дуэт. Пару часов они порепетировали, и вечером весьма недурно выступили, скрасив вечер, поначалу показавшийся мне строгим до казарменности. Вслед за ними и Маша с Софией потянулись к инструменту. Сыграли в четыре руки! Даша пела… В общем, барышни наши плевать хотели на кайзерский задранный нос и развлекали себя от всей души.

Я же старался держаться поближе к Фридриху, как и обещал ему. Знаю я, как в один момент императорское благодушие развернуться может. Потому и стал свидетелем весьма знаменательного разговора.

Кайзер и принц держались меж собой до крайности официально. Вот прям деревянно, честное слово. Вроде бы и обращения такие — «уважаемый отец», «дорогой сын» — а теплоты-то нету. Ну вот совсем! И этакая соревновательность в речах. Словно каждый другому превосходство своей позиции доказать хочет, только прямо о том не говорят, а всё обиняками, полунамёками. Тьфу, смотреть тошно!

Не успел я последнее подумать, как Фридрих возьми да и спроси:

— Не пошатнулось ли здоровье нашей уважаемой матушки? Обмороки в её возрасте — не лучший знак. Свидетельство нервической неустойчивости.

Говорили, естественно, по-немецки. Хаген, сидевший по другую сторону от меня и усердно изображавший полнейшее ко всему разговору равнодушие, переводил полушёпотом как заведённый.

— Не стоит переживать о здоровье твоей матушки, — повёл рукой Вильгельм, — оно крепко, как никогда. У нас лучшие в Германии целители, ты же знаешь. Все недомогания прошли, она пребывает в прекрасном расположении духа, передавала тебе привет и просила, чтоб ты забыл о досадном непонимании, произошедшем между вами.

Фридрих позволил себе тонко улыбнуться:

— Уважаемый отец, не нужно делать над собой усилий и лгать ради моего душевного спокойствия. Я всё равно увижу истину.

Вильгельм дёрнул бровью, но Фридрих продолжал:

— Тем не менее, у меня есть для неё памятный подарок, — он сделал знак, по которому секретарь тотчас подал ему небольшой вазон, укрытый стеклянным бело-матовым колпаком.

— Хороший ход, — одобрил кайзер. — Твоя мать всегда любила цветы.

— Думаю, этот экземпляр понравится вам не меньше, — кивнул Фридрих и снял колпак. Под которым слегка покачивались очень изящные, нежные и хрупкие даже на вид ирисы. Каменные ирисы.

Лицо кайзера исказилось. Учитывая, что Фридрих держал вазончик стальной рукой, более яркого заявления сделать было невозможно.

Не знаю, чем бы кончился весь разговор, если бы из внутренних покоев охотничьего домика не раздался вопль Хотару, которой вовсе не должно было здесь быть:

— Дядя герцог Илья Алексееви-и-и-ич!!!