Онлайн книга «Маша без медведя 2»
|
КОГДА БАТЮШКА ЛУЧШЕ ЗНАЕТ, ЧТО ДЕЛАТЬ Перед самым обедом Тамара снова примчалась и попросила меня выйти. — Только, барышня, сразу уж тепло оденьтесь. — Это для чего? — не поняла я. — Так Степаныч не пустил их. Надежда Генриховна сильно больных не велит пускать, боится эту… пид е мию. Так она не уходит, на коленочки за воротами падает. Вы хоть выдьте да издалека-то помаячьте. Ну, если целительства толком нет, а доктора уповают только на таблетки — будешь тут «пидемию» бояться. Я вздохнула: — Не переживайте, помаячу. Я автоматически проверила под манжетой ряд обработанных браслетиков и пошла. Степаныч воевал с женщиной, падающей ему в ноги и цепляющейся за шинель и дворнический фартук: — Сказано тебе: не положено! Занесёшь свою лихоманку, а тута девочек цельный дом! Они тебе чем виноваты⁈ Женщина рыдала и заламывала руки. — Дядь Степаныч… От моего голоса дворник аж подпрыгнул и начал костерить уже меня, что, дескать, не положено, и что случится, если эти все болящие ему свои болячки прицепят, а у него шестеро детей, кормить надо… — Шестеро детей! — восхитилась я. — Степаныч, ты не бойся. Дай-ка я тебе верёвочку намоленную привяжу, тебя Боженька защитит… Женщина перестала хватать его за полы и только всхлипывала, сидя на коленках прямо на тротуаре. Степаныч же смотрел на меня, как на блаженную, в некотором оцепенении. Я сняла из-под рукава верёвочку и привязала ему на левое запястье — еле-еле хватило, эка кость широкая у мужика! — Вот. Ты не снимай, никакая хворь тебя не возьмёт. А будут ещё сильно болящие приходить — пусть гулянье ждут, у заборчика, я выходить буду. Степаныч кивнул как замороженный — и чего он, я же ни капельки никакого внушения ему не делала? — Твой ребёнок где? — спросила я женщину. — Не ребёнок! Мама! Мама у меня… Я выглянула из ворот и увидела в сторонке инвалидное кресло, всё укутанное одеялами. — Барышня, не положено… — неуверенно сказал Степаныч. — Знаю, Степаныч. Но иногда надо делать и что не положено. Я подошла к креслу в котором, казалось, спала очень пожилая бабулька. То, что она спит, а не отошла, пока мы тут разговоры разговаривали, было понятно по шумному, но слабому дыханию. И по тому, что трясло её, как осинку. Я вздохнула. Оглянулась на женщину. — Руку дай. Она суетливо выпростала из одеял тоненькую кисть с прозрачной, почти пергаментной кожей. — Да свою руку дай! Кровью ведь кашляешь? — я завязала ей верёвочку. — Молись чаще, поняла? И не просто читай — пой. Кашляешь — всё равно пой. Через кашель пой. Любые молитвы, какие знаешь. Взрослых целить сложнее. Тут одной заплаткой не отделаешься, и приток энергии нужен был сильнее. А молитвенное пение поднимало концентрацию маны сразу минимум на порядок. — Нет, мало будет. Дай вторую руку. И не снимай верёвочки, поняла? — А мама? — И маме завяжем. Чтобы спокойно ушла. Чего ты на меня таращишься? Боженька её зовёт, ты не слышишь, что ли? К батюшке беги, он тебе лучше скажет, что с матушкой делать… Езжайте с Богом. Я поправила одеяло. Сухонькая ручка вдруг потянулась, сжала мне пальцы: — Спасибо, деточка… Дай Бог тебе счастья… — Барышня, заругают! — позвал от калитки Степаныч. Ну и заругают. Что теперь? |