Книга Пожарский 3, страница 43 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Ответ был таков, что Момоко мгновенно забыла о том, что только что злилась.

— Я умру при родах. Я вижу это совершенно отчётливо. Поэтому, чем метать искры из глаз, думай: как будешь его воспитывать. Всё-таки он должен стать величайшим императором Ниппон-кокку в истории.

Потом они снова погрузились на встревоженного Хэби. Момоко непривычно молчала. Сатоми молчала тоже. Её занимали сложные мысли.

Сегодня — там, на площади, с трудом подняв веки, потому что даже для этого приходилось превозмогать чудовищную боль, она увидела, как Кузьма превратился в меч. В тот самый, великий и легендарный меч.

И теперь она думала, как рассказать об этом сыну, чтобы не поколебать его разум. Написать письмо? Надёжнее всего будет оставить его Хэби, вот уж у кого сложнее всего что-нибудь отобрать. Но, всё-таки, нужно ли? Да, это честный жест. Но принесёт ли он пользу? Сатоми продолжала терзаться сомнениями.

А ВЫ НЕ ЖДАЛИ НАС, А МЫ… НУ, ДОПУСТИМ, ПРИЕХАЛИ

Всё-таки дом в Засечине был большой. За прошедшие недели его как следует привели в порядок, и разместились мы вполне успешно, только что палаты были не каменные, а деревянные. С другой стороны — дышать легче! Обратно плюс.

Управляющие расстарались, организовав в господском крыле даже галерейку с зимним садом. Эта галерейка вызывала у меня, Кузьмы и Горыныча некоторую тревогу — а ну как нападать на нас начнут? Размолотят ведь вдребезги все старания. Горыныч немедленно заявил, что завтра же — нет, сегодня же! — займётся страховочными заклинаниями и всяческими укреплениями.

— Ты тогда уж и от огня пройдись, — попросил я его, — у тебя это сильно хорошо получается. И дом, и пристройки, и особенно — склады. Ежли к нам голод движется, бить будут по больному. Запасы пожгут — народец ведь запаникует, а нам…

— Этого не надоть! — хором, как кхитайскую мантру, повторили Змей с Кузьмой.

— Поставлю защиту, — сурово пообещал Горыныч, — не переживай.

И ушёл — ставить. А вернулся — к парадному столу. В честь прибытия хозяина засечинские уж расстарались. Стол накрыли длинный, как я люблю, чтоб можно было чин по чину всех клановых усадить — не так уж нас пока и много.

Так или сяк — вроде, и повод скорбный: царя убили, а вроде и сами чудом живы остались. В общем, речи говорили разные, чарок подняли несколько — и поминных, и заздравных. Долго не сидели — поели да обживаться по новым комнатам пошли, только мы с Горынычем засели в кабинете, винишко пряное потягивать да думу думать, как мы наше житьё-бытьё обустраивать будем.

Вскоре пришёл Кузя, усмехаясь и крутя головой.

— Чего там опять? — полюбопытствовал Горыныч.

— Да-а… Иду я сейчас, слышу: в библиотеке ребятня собралась. Пятеро их уж теперь, Болеславовы пичуги тоже насмелились в люди выйти.

— Ну?

— Чё «ну». Стешка Матвея и спрашивает: что, мол, про Серого Волка да Иван-царевича? Где уж они услыхали?.. Я постоял, послушал. Ой, братцы, чего он им наплёл! Семь вёрст до небес, да всё лесом! Помимо молодильных яблок — и кражу жар-птицы туда присунул, и невесту, которую какой-то промежуточный царь заполучить хотел!..

— Справедливости ради, — Горыныч отхлебнул из своего бокала, — невеста была. И невнятный царь тоже. И даже жар-птица!

— Так ведь не в конце, не в конце же! — Кузя потёр лицо. — А про меня там вообще слова нет.