Книга СССР: вернуться в детство 3, страница 14 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— Ого!

— Да она на пять тетрадок всего.

— Хренас-с-се. Ну, давай, — Вова взял первую тетрадь и остановился на названии, слегка выпятив губу: — Ни больше, ни меньше…

— Ага. Только комментарии и дополнения сразу по ходу, я буду на листочках дописывать.

— М-гм.

Мы поели стратегически заготовленных бабушкой пирожков, потом Вовка устроился с первой тетрадкой черновика на кровати, а я с книжкой, кипой листков и ручкой — у него на плече. Мы разобрали первую и даже вторую тетрадь, когда Вовка спросил:

— А сколько времени?

Я ахнула и побежала к бабушке, смотреть на будильник.

— Полдесятого уже!

— Всё, я помчал до Мухиной, может, оттуда уеду.

— Да ну, нафиг!

— Чё, троллейбусы-то ходят. Наверное. Не уеду — так за полтора часа пешком дойду.

— А смысл? Завтра опять переться через весь город? Я тебе в соседней комнате раскладушку поставлю.

— Это которая кухня?

— А что, тебя смущает присутствие плиты и стиралки?

— И раковины.

— Да и пофиг. Ну, хочешь, я там лягу?

— Если честно, я бы предпочёл лечь с тобой.

— Боюсь, родственники не оценят.

— Да я же просто так, без намерений.

— Вот-вот, Ромео родичам Джульетты то же самое кричал.

— Фу на тебя, пошлячка. Я ей тут о высоком, а она…

Я обняла его и захихикала. Ехидно.

— Бесявая девочка, — сказал Вовка и погладил меня по голове. — Я, понимаешь, люблю её, а она меня бесит. Супнабор малолетний! И ржёт, главно… — тут я, конечно, заржала ещё сильнее. — Но пахнешь ты всё равно вкусно.

— О-ой, — я длинно выдохнула, — Вовка, не смеши меня, а. Меня и так терзает предчувствие пубертатного периода, заново переживать все эти «прелести», фу-фу-фу…

— Да уж, башка лет в четырнадцать почти не работает.

— Вот и радуйся, что тебе восемь!

— Показывай давай свою раскладушку, да пошли тогда съедим что-нибудь более основательное.

Раскладушка была сочтена вполне себе кошерной — ещё бы, там же матрас в придачу шёл! Вместо подушки Вовка согласился на мою сложенную кофту (на том основании, что она пахнет мной), а одеяла толстые он летом никогда не любил, так что моё покрывало вполне сошло.

— Зубную щётку тебе выдам из стратегических запасов, — я заглянула в сервант, где хранилось всякое на случай внезапного исчезновения всего в магазинах, — а то что ж ты будешь, как питекантроп.

Вовка кинул щётку на свою импровизированную кровать, и мы пошли ужинать.

— Печаль только, что потеряют тебя. Паника будет?

— Не-е! Мать думает, что я в деревне, а бабушка с дедом — что дома.

— А Наташа в Пивоварихе осталась?

— Ага, с бабушкой.

— Так-то ты её мог бы с собой брать.

— Буду, потом, как обустроимся.

Наши приехали чуть ли не в одиннадцать, и были поставлены перед фактом наличия гостя — не выгонять же ребёнка, действительно. Мама, когда обнаружила нас, голова к голове вычитывающих мою рукопись про Павлика Морозова, по-моему, решила, что я нашла себе такого же странного (и слегка отбитого) друга, как я сама.

И, по-честному, она была, в общем-то, права.

На следующий день пошёл дождь, да такой мощный, что ни о каком садоводстве и речи быть не могло.

— И не уедешь ведь даже, — с досадой сказал Вовка, глядя в окно.

Да уж, ехать по дождю в сандалях, шортах и футболке — идея так себе.

Именно в сандалях, а не в сандалиях.

Я настаиваю!

— Да и оставайся!

Он помолчал.