Книга Имперский сыщик. Дело о тайном культе, страница 107 – Дмитрий Билик

— Мало ли чего ему в голову втемяшилось.

— Нет, я вижу тут два основных фактора. Первая — некая обида на государство или императора, ведь дело идет о предательстве Славии, а не рядовом казнокрадстве или попустительстве. Вторая и, на мой взгляд, наиболее вероятная, — острая нужда. Только как он связался с Черным? Это непонимание больше всего и не дает покоя.

— Может, это его человек? По особым поручениям?

— Маловероятно: сперва аховмедские монеты, потом записи на гоблинарском. Допустим, деньги он использовал, чтобы нас запутать, это вполне может быть. Но бумаги? Скорее всего, Черного выделили в помощь Н. для осуществления ограбления и дальнейшей передачи святыни.

— И что же нам теперь делать? Куда ни кинь, везде клин, — почесал макушку орчук.

— Поговорим с Большовым. Как мне кажется, следы Н. должны хоть где-то всплыть. Вероятно, он прежде задолжал крупную сумму, а теперь вдруг разом отдал.

— Если Большов нам скажет, — хмуро отозвался Мих.

Он замолчал, потому что экипаж вкатил на Сигаревку, точнее, не на сам рынок, а лишь в прилегающие к нему кварталы. Их тут же обступили ночлежные дома в два-три этажа. Орчук знал, что попасть сюда — последнее дело: внутри нары, под ними логовища на двоих, в лучшем случае огороженные рогожей. Спят без всякой подстилки, как есть, не раздеваясь, либо на тряпье. Как звери дикие.

И дух тут тяжелый: пахло нестираной одеждой, грязью, пережаренной картошкой с прогорклым салом и капустой. Это ведь сегодня еще посвежело, что же тут творилось в полную духоту? Мостовая пошла вниз, и, чтобы лошадь не разбежалась, извозчик натянул поводья. На том ходу их и догнал один оборванец.

— Ради Христа Господа, купите свистульку! Сам вырезал, посмотрите, как на соловья похожа!

Обернулся орчук, а за ними, чуть прихрамывая на левую ногу, в оборванном тулупе бежит детина. Роста тот оказался немалого. Хотя и худ, но если отмыть, то и на лицо неплох. Однако было в нем что-то странное, чуждое обычному человеку. Мих знал, что подобное проявляется только во взгляде.

— Постой! — крикнул Меркулов извозчику. — Сколько стоит свистулька?

— А сколько не жалко, добрый господин. Мне и двух копеек хватит.

— На что ж тебе?

— Камешки я покупаю цветные, делаю в них дырки, а затем начиняю на леску. Все денег стоит, господин, — серьезно заявил оборванец.

Тут Мих разве что не хлопнул себя по лбу. Он знал этого юродивого, точнее, слыхал о человеке, которого нарекли Бусиновым. Ходила о нем молва до самой Никольской. Правда, никто не сказывал, откуда он появился и кем раньше был. Бусинов прославился другим. Каждое воскресенье после службы он у церкви раздавал детям сделанные им за неделю бусы. Говорят, улыбался, плакал и благословлял всех.

Мужицкая жизнь тяжелая, можно сказать, беспросветная. Потому вот такое — странное, непонятное, что не укладывается в общую канву, — запоминается надолго. Потому Бусинова знали среди простого люда. Иной раз кто специально приходил в храм Николая Чудотворца поглазеть на юродивого. А на самой Сигаревке даже был негласный указ: никто, в том числе залетные, не имел права его обижать.

— А живешь ты на что? — поинтересовался Меркулов.

— Добрые люди помогают: там подкормят, здесь приютят.

Меркулов вытащил пятиалтынный и протянул Бусинову. Тот заулыбался, как душевно недужный, схватил монету и принялся кланяться.