Книга За право мстить плачу любовью, страница 68 – Маргарита Климова

Тимур спустился в гостиную, включил плазму и сел на диван. Там-то его и застали Волковы, вернувшиеся домой в упойном состоянии.

— Сидишь, богатенький ублюдок? – зацепился за него Стас. – Думаешь, залез мелкой шлюшке в трусы и всё? Король? Вытянул приз?

— Рот закрой, пока зубы целы! – осадил его Тим, поднимаясь с дивана и готовясь отражать пьяные нападки.

— Да что ты можешь без своего папочки? – не успокаивался Стас, осмелев и толкая его в грудь. – А зачем папочку оставлять в стороне? Знаешь, как эта сучка скулит, когда её ебут с двух сторон?

У Тимура закипела кровь, заклубилась тьма, гнев прожёг гортань. Он впечатал кулак в ненавистную морду, отправляя урода в полёт с приземлением на журнальный стол. Подошёл, стащил за грудки, вмазал в живот и ещё раз рубанул по лицу.

— Чтобы к нашему возвращению вашего дерьма здесь не было! – плюнул в корчащееся тело, развернулся и направился к выходу, задевая плечом ошарашенного Артура.

Дальше всё произошло слишком быстро. Стас, униженный и обиженный, выхватил из-за пояса на спине пистолет, нацелился в удаляющуюся спину и два раза нажал на курок. Тимур почувствовал разрывающуюся боль под лопаткой, за ней ещё жалящий укус и отдающую холодом темноту.

Глава 39

Вокруг меня сгущается тишина. Звенящая, режущая по ушам, выворачивающая душу. А перед этим два хлопка, приглушённые толстыми стенами, но так похожие на звуки в тире. Та же тональность, что просачивалась в наушники размером с полголовы, те же резкие децибелы, что кружились отдачей вокруг. И боль в груди, тянущая, словно забыли вытащить осколок ножа, который проворачивается от малейшего движения и вспарывает… вспарывает, раскрывая старую рану. Нехорошее предчувствие, страшное, непоправимое, мёртвое.

Затылок стянуло ледяным холодом, и сквозь густую тишину слышу, как трескается корка льда, сковавшая череп, сползая ниже по позвонку, отвоёвывая всё больше места для смерти.

На каком-то интуитивном уровне достаю из сумки свой любимый Бердыш, укладываю в ладонь холодную сталь, снимаю с предохранителя и неслышно выскальзываю из спальни, сбросив предварительно туфли. Что-то руководит мной, подсказывает, какое-то внутреннее подсознание, и всё вокруг становится расплывчатым, незаметным, словно размазанные тени. Только цель, чётко очерченная лестница, невидимая нить, управляющая моим движением.

Одна ступень, вторая… Некстати вспоминается падение с неё мамы. Она так была счастлива до той ночи… Ждала ребёнка, любила, верила, что её любят… Будь ты проклят, Волков! Ты и твой выкормыш!

Пятая, шестая… Мне кажется, что они все залиты кровью. Ступни противно погружаются в густую, багрово-чёрную жижу, чавкающую под ногами. Передёргиваю плечами, сбрасывая морок, и вновь цепляюсь за ниточку, ведущую меня к цели.

Последний спуск, разворот, стена, отделяющая от чего-то ужасного, горничная, вжатая в твёрдую поверхность, затыкает рот кулаком, совсем молодая из свеженанятого персонала. Она цепляется за моё платье, мотает головой, в глазах страх, а я выдёргиваю ткань и иду… туда… где цель… куда тянет нить…

Хрип, булькающий, невозможно тихий, но такой громкий в застывшей тишине. И сквозь эту толщь, сквозь изморозь, осыпающуюся в воздухе, голос Артура, такой неправильный, такой резкий.

— Совсем охуел! Как теперь будем из этого выбираться! Карамышев бошки нам оторвёт!