Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 20 – Алекс Стар

— Ляля, — выдыхает он моё имя, и в этом звуке — всё. Вся его борьба. Вся его жажда. Всё то, что копилось между нами с той самой минуты, как я стягивала с него ботинки в его каменном доме.

Его ладонь ложится на мою щиколотку. Медленно, почти невесомо скользит вверх по голени, к колену. Я задерживаю дыхание. Его пальцы чуть заметно подрагивают — пальцы человека, который привык держать в руках поводья и оружие, но сейчас держит нечто гораздо более хрупкое. Мою кожу. Мою судьбу.

Всю меня.

Я должна сказать «нет». Должна оттолкнуть его. Должна вспомнить, что он — отец моего мужа, и что то, что происходит между нами — грех.

Но вместо этого я выгибаюсь навстречу его прикосновению, и с моих губ срывается хриплый сладкий стон...

Его ладонь замирает на моём колене, и я слышу, как сбивается его дыхание — тяжелое, рваное, словно он пробежал вверх по склону. Я смотрю на него снизу вверх, закутанная в его бурку, и вижу, как в его чёрных глазах борются два чувства.

Он хочет меня — это написано на его лице, в каждой напряжённой мышце, в каждом вздувшемся сосуде на шее. Но Сулейман медлит.

И тогда я делаю то, чего никогда не делала с Ибрагимом. Я беру инициативу в свои руки.

Мои пальцы, всё ещё дрожащие от холода и пережитого ужаса, ложатся на его затылок. Я зарываюсь ладонью в его мокрые волосы, ощущая их жёсткость и тепло, и тяну его к себе. Вниз. К моим губам.

— Ляля... — выдыхает он.

— Замолчи, — шепчу я ему в губы. — Просто молчи…

И я целую его.

Это не тот поцелуй, который был у меня с Ибрагимом когда-то, — робкий, девичий, а потом требовательный, но всё равно какой-то пресный. Это поцелуй-пожар. Поцелуй-горный-обвал. Его губы жёсткие, обветренные горным ветром, но они раскрываются мне навстречу с такой жадностью, с такой голодной нежностью, что у меня из горла вырывается стон. Его язык врывается в мой рот, и я чувствую вкус табака, горного мёда и чего-то ещё — чего-то чисто мужского, терпкого, от чего моя голова идёт кругом.

Его руки скользят по моему телу под буркой — горячие, шершавые, с мозолями от поводьев и кинжала, — и каждое их прикосновение оставляет на моей коже огненный след. Он гладит мою талию, поднимается выше, к груди, и когда его большой палец касается затвердевшего соска, я выгибаюсь дугой, впиваясь ногтями в его плечи.

— Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, девочка, — рычит он мне в шею, и его голос вибрирует у самого моего уха, посылая волны дрожи вниз, в самый центр моего естества. — Я с ума с тобой схожу. С той самой минуты, как ты стягивала с меня ботинки. С той минуты, как ты стояла передо мной на коленях и смотрела своими дерзкими глазищами...

— Ну так и сойди уже, — выдыхаю я, и мои пальцы расстёгивают его рубашку. Пуговицы летят в стороны, но никому из нас нет до этого дела. — Хватит разговоров, Сулейман. Будь мужчиной.

Он замирает на мгновение, а потом его глаза вспыхивают чем-то первобытным, диким, и он срывает с себя жалкие остатки рубашки.

Я вижу его тело впервые — и у меня перехватывает дыхание. Это тело воина. Широкая грудь, покрытая тёмными завитками волос, которые спускаются дорожкой вниз, под ремень брюк. Мощные плечи, бугрящиеся мышцами при каждом движении. Шрамы — один на ребре, тонкий и белый, другой на плече, похожий на след от когтей. Я провожу по ним пальцами, и он вздрагивает.