Книга Развод на спор, страница 1 – Любовь Попова

— Слышали историю про Галицину из сорок пятой школы? — проговаривает Римма Валеева, отвлекаясь от работы. — Чуть в окно не вышла. Ну подумаешь, что кто-то её фотки выложил. О чём они только думают...

О чём мы думаем в такие моменты?

О чём мы вообще способны думать, когда внутри всё так обуглено, что единственным выходом кажется прыжок вниз? Когда хочется не жить, не бороться, не дышать — а просто исчезнуть, чтобы стало тише?

— Да потому что причинное место прикрывать надо, а не шляндаться со всякими дебилами, — роняет Татьяна Сергеевна, хмурясь, будто это уже давно не удивляет.

Я поднимаю руку.

Не резко, но так, чтобы остановить этот катящийся по наклонной разговор.

— Думаю, мы и собрались тут, чтобы не судить детей, а помогать им, — мой голос спокоен, но твёрд. — И вам, Татьяна Сергеевна, как самой мудрой из нас, нужно быть максимально деликатной.

— Знала бы ты, Даш, как мне трудно быть деликатной, — усмехается она с тем своим вечно-усталым цинизмом. — Вот ты бы стала из-за такой глупости делать с собой такое?

— Стала бы, — отвечаю, не отводя взгляда. Боль от старых ран откликается мгновенно.

И всё замирает.

Тишина.

Пауза.

Чужие взгляды. Кто-то сдвигает бумаги, кто-то морщит лоб. Я почти слышу, как в их головах складываются теории.

Может быть, у неё что-то было? А правда ли она была готова? Была. Более того. Если бы не Марк, я бы не спаслась. Если бы не Марк, мой муж, ничего бы тогда не случилось.

Пусть думают. Пусть гадают.

Но правду знают только я и Марк. И пусть так остается.

— Именно поэтому я хочу помочь другим, — продолжаю я. — Именно за помощь таким детям мы и получаем с вами зарплату. Так что давайте уже обсудим план на следующий месяц.

Снова движение. Бумаги шуршат. Люди отводят глаза, прячутся за блокнотами и планшетами.

А я — собираюсь. Стягиваю эмоции в узел, привычно, не выдавая внутренней дрожи. Работа требует ясной головы.

— Римма, что с той семьёй Ахмедовых? Мы можем отменить депортацию?

— Мы работаем над этим, — отвечает она, быстро глядя в экран. — Но там парень связался с дочкой прокурора. Так что думаю, нужно заходить через него.

— Ладно, это я тогда сама, — киваю.

Глубоко внутри поднимается знакомая тяжесть — борьба, которую никто не увидит. Бороться за мальчика, которого ненавидят, потому что он другой. Но я знаю, что если мы не попробуем, то никто этим заниматься не станет?

— А что с той девочкой из деревни. Петровой? У неё был кто-то?

— Я ездила, - отзывается Татьяна Сергеевна. - В принципе, она готова вернуться в школу.

— Уже что-то, — выдыхаю я. — С остальными будем работать через опеку.

Мой голос звучит отточенно, чётко, как выстрел. Без пауз, без заиканий — каждая фраза, как команда на поле.

Потому что здесь, в этом кабинете с овальным столом, кипами бумаг, шуршанием маркеров, запахом кофе из многоразовых кружек, — я командир.

Здесь — центр. Мозговой штаб проекта "Второй шанс", и если мы сбавим темп — кто тогда вытянет этих детей из трясины?

Я готова дать распоряжение по следующему пункту, когда вдруг...

Дверь с грохотом распахивается.

— Мама! Мне надо срочно с тобой поговорить!

Голос. Её голос. И всё внутри моментально сжимается в тугой узел раздражения.

Только не сейчас. Только не при всех.