Книга Развод на спор, страница 164 – Любовь Попова

— И мечту просрёт? — с горечью. – Штраф заплатит?

— Мечты могут меняться, — шепчу я, уткнувшись в его рубашку. Отвлекаю его. Себя. — Вот я когда-то мечтала о втором ребёнке от тебя. Болела этим, помнишь?

— Помню, — смягчается он. — Мы трахались по расписанию окон овуляции.

— Да, заколебала я тогда тебя, — улыбаюсь, чувствуя, как тепло его тела успокаивает.

— Да нет, было прикольно, — хмыкает он. — Трахосолдатом был, всегда готовым нести свою членослужбу. Я кстати, всегда готов расчехлить боеприпасы.

— Дурак, — смеюсь я, и напряжение между нами растворяется.

Его руки обнимают меня крепче, сдавливая талию, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей спине, оставляя горячие следы.

— А теперь о чём мечтаешь? — вдруг спрашивает он.

— А теперь мечтаю, чтобы мы остались друзьями, даже после развода, раздела имущества, — шепчу, глядя ему в глаза. — Чтобы я всегда могла позвонить и попросить вкрутить лампочку, даже если у тебя будет новая жена и дети. А ты… О чём мечтаешь ты?

— Убить Тагира, — рычит он.

— Марк… Я о тех мечтах, которые были до входа в этот туалет, — укоряю, но не могу сдержать улыбку.

— Снова увидеть, как ты кормишь грудью, — говорит он вдруг, и его взгляд темнеет. — Меня пиздец это заводило.

Я сглатываю, чувствуя, как его слова бьют по нервам, как ток. Его губы приближаются, и я ощущаю жар его дыхания на своей коже.

— Столько лет прошло, а ты помнишь, — шепчу, замирая, когда его рука сминает мою грудь, вызывая болезненную, но такую сладкую дрожь.

— Помню, — шепчет он, оставляя миллиметр между нашими губами. — Я помню всё.

Мы целуемся, как сумасшедшие, как будто этот тесный туалет — наша спальня, как будто нет развода, нет проблем, нет мира за дверью.

Его губы жадные, требовательные, и я тону в них, цепляясь за его плечи. В дверь стучат, но звук доносится, как из другого мира.

Кровь пульсирует в ушах, адреналин хлещет по венам, а между ног всё сжимается от желания, которое сносит, как ураган.

Марк бесцеремонно тянет вниз декольте, обнажая мою грудь, и его губы находят сосок, втягивают, обводят языком.

Я стону, вцепляясь в его волосы, и тут же зажимаю рот рукой, чтобы не кричать.

— Марк… Марк… — шепчу, открывая глаза. Мы в туалетной кабинке самолёта, и эта мысль бьёт, как холодный душ. — Остановись, мы в туалете!

Он замирает, смотрит на меня ошалевшим взглядом, потом на мою грудь, где остались влажные следы его губ.

Его глаза скользят к зеркалу, где он видит себя — растрёпанного, с горящими зрачками.

— Там очередь, наверное, собралась, — бормочу, чувствуя, как щёки горят.

— Так, ладно, — выдыхает он, трёт лицо, поправляет ширинку. — Выходи первой, а весь стыдливый удар возьму на себя.

Я возвращаюсь на своё место, чувствуя, как ноги дрожат. Закрываю глаза повязкой, затыкаю уши берушами, чтобы отгородиться от мира. Без подушки неудобно, шея ноет, но я прижимаюсь к стенке, пытаясь унять сердцебиение.

— Девушка, — шепчет кто-то, и я приподнимаю повязку. Стюардесса вручает мне дорожную подушку. Я встречаюсь глазами с Марком, который смотрит на меня через ряды. Я шепчу одними губами: «Спасибо».

Он отвечает, тоже без звука: «Должна будешь».

Я фыркаю, обнимаю подушку, чувствуя её мягкость, и закрываю глаза. Похоть отступает, но волнение за Тасю остаётся.