Книга Развод на спор, страница 86 – Любовь Попова

Артемий даже не вздрагивает. Усмехается краем губ, как будто ждал именно этого.

— Даш, ну почему назло… — тянет он, и голос у него мягкий, почти нежный.

— Ты ещё скажи, что, в отличие от Марка, никогда изменять мне не будешь, — бросаю, уставившись в боковое стекло. За ним утро уже поднимается, серое, мокрое, с дрожащими от ветра деревьями.

— Если что-то подобное и случится, то ты никогда об этом не узнаешь, — спокойно отвечает он. И от этой спокойной уверенности по коже пробегает холодок. — Даш, я не тороплю тебя и точно не везу в ЗАГС. Просто помни: у тебя есть друг, который всё ещё по тебе сохнет.

Я сжимаю губы, хочу что-то сказать, но вместо слов вырывается всхлип. Горло перекрывает.

— Знаешь что… поехали, я тебя к маме твоей отвезу. Хочешь?

— Хочу, — бурчу, сама слышу, как это звучит: не как взрослый ответ, а как жалоба обиженной девочки.

Он ловко достаёт из кармана платок — белый, с тонкой вышивкой по краю — и вытирает мне слёзы. Его пальцы едва касаются кожи, и в этом есть что-то неправильное: слишком близко, слишком вовремя. Словно он всегда знает, что мне нужно, ещё до того, как я успеваю это осознать.

Дорога до дома матери проходит в тишине. Только мотор урчит, шины шуршат по мокрому асфальту, а я держу руки на коленях, стараясь не дрожать. Внутри всё сжато, будто меня выворачивают изнутри.

У её подъезда он глушит двигатель. Не дотрагивается больше, не делает лишних движений.

— Прости, Даш, — говорит он на прощание. Его голос низкий, усталый, и в нём слышится правда. — Просто я так долго ждал, когда ты поймёшь, с кем связалась. Что Марк — он не для тебя. Что он никогда не сможет оценить тебя по-настоящему.

Я поворачиваюсь к нему, и он смотрит прямо, не отводит взгляда.

— Ты всегда была лишь приложением к нему. А тебе нужен мужчина, который откроет тебя миру. Твои таланты. Твою личность.

Эти слова повисают в воздухе, как густой дым. Я не отвечаю. Не могу. Только открываю дверь и выхожу в холодное утро, вдыхая резкий запах мокрого асфальта.

И понимаю, что он, как всегда, сказал то, что должно было задеть.

— Всё-таки не зря ты политик, Северов. В уши ссать ты умеешь красиво. Хочется прям поверить в эту сказку. И забери заявление на Марка. Сам понимаешь — он тебе не соперник.

— Как скажешь, — отвечает он и неожиданно склоняется, целует мою руку. У меня внутри всё сжимается, хочется дёрнуть руку, оттолкнуть, но я сдерживаюсь. Дожидаюсь, пока он уедет, и только тогда набираю код, захожу за ворота.

Во дворе тихо. Родителей нет — и это радует. Сегодня я бы не выдержала ни расспросов, ни их жалости.

— Дарья, добрый день, — встречает меня Надежда Михайловна, мамина экономка. Её голос, спокойный и хозяйственный, звучит как якорь. — Лариса в санаторий уехала. А Александр в командировке.

— Я просто посплю, — отвечаю. Хотя и спала всего несколько часов назад. Но усталость накрывает так, будто я пронесла свои двадцать лет на плечах, как мешки с кирпичами.

В комнате пахнет глаженым бельём и лавандовым спреем, который любит мама. Я падаю на кровать, но глаза не закрываются. Смотрю в потолок и снова вижу лицо Марка. Его крик, его взгляд, когда его скручивали. Бешеный, почти звериный.

Я уже видела его таким однажды. В то утро, когда он притворился своим братом — тем, с кем я должна была переспать. Для него это была измена. Ему тогда было больно. И сейчас… Наверное, ему снова больно.