Книга Развод. Раскрашу жизнь заново, страница 12 – Марина Безрукова

— Они просто будут стоять. Упакованные. Я не буду рисовать. Обещаю.

Я сказала правду. Олег забрал у меня не только душу. Он заморозил мой талант. С момента, как он объявил о своем решении, я не смогла больше взять в руку кисть или мастихин*

* (инструмент, похожий на шпатель, используется для нанесения густой краски на холст)

Живопись была моей отдушиной и когда я слишком уходила в себя. Грузилась – как выражался Олег. И когда внутренности выворачивало от боли, в прямом и переносном смысле.

В первый раз, когда я забеременела, мои картины были полны света и нежности. Абстрактные мазки пастельных тонов превращались в воздушные, почти прозрачные цветы. Я мечтала, что эти картины украсят детскую.

Особенно удались одуванчики. Они словно с газона перелетели на полотно. Объемные, ярко-желтые, как цыплята…

Когда я теряла детей, я тоже убегала в живопись. Погружалась туда, как в океан. Лишь бы сомкнулись над головой толщи вод и больше не пропускали ни звуков, ни воспоминаний. Композиции получались тревожными, но впитывали мою боль и отчаяние. Так я выжила.

В тот вечер, когда я прочитала переписку с Настюшей, по привычке заползла в мастерскую. И впервые ничего не почувствовала. В душе было пусто.

Я равнодушно перебрала кисточки, переставила баночки с краской, царапнула ногтем последнюю картину. Прислушалась к себе. Ничего нигде не дрогнуло. Не загорелось в кончиках пальцев, не появилось ощущение щекочущего перышка в горле, словно именно там зарождается замысел, а потом спускается ниже и разгорается большим желтым шаром в груди.

На следующий день попробовала снова. Но единственное лекарство от всех печалей и теперь осталось мне недоступно. Не чувствовала ничего и смотрела на холсты так, будто впервые их видела.

И вот прошла уже отведенная Олегом неделя, опустошение стало только сильнее, а безразличие овладело полностью.

Если бы сейчас меня спросили: чего ты ему не простишь? Измену? Его безжалостное предложение стать няней? Жестокость?

Нет.

Я никогда не прощу ему смерти вдохновения. Самого страшного испытания, которое может достаться творцу.

— Ну, так что? - Майя копалась в сумочке. – Берете?

— Да.

* * *

Штрих-код не пробивался. Корпулентная рыжеволосая дама с халой на голове выразительно вздохнула. Очередь за ней не роптала, но нетерпеливо тянула шеи, чтобы увидеть, кто виноват в задержке.

Я почувствовала, как под мышками стало мокро. Прищурилась и начала вбивать код вручную. Нет. Товар не найден.

За моей спиной бодро пикал считыватель кассира Вани.

— Вань, - жалобно проблеяла я, стараясь не замечать разъяренного взгляда покупательницы. – У меня тут опять…

Ваня прервался, обернулся ко мне, оценил ситуацию и, молча расправив жесткую упаковку, считал штрих-код.

— Тут просто сильнее надо и вот так прижать, - пробормотал он.

Я с облегчением выдохнула.

— Наша карта есть?

— По номеру телефона, - процедила сквозь зубы дама.

Искусственную шубу, которую она надела по поводу первого снега, пришлось расстегнуть, но это помогло мало. На щеках и декольте женщины расцвели красные неровные пятна. То ли от духоты, то ли от злости.

Я покорно принялась набирать цифры. И снова сбой. Чуть не плача, я снова и снова просила повторить телефон.

— Позовите другого кассира, - раздались отдельные голоса.