Книга Сломленные, страница 104 – Мира Вайс

Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Воздух между ними накалялся. Его взгляд упал на пионы.

— Откуда они? — спросил он.

— От Блэквуда. В знак благодарности за встречу. Прислал заранее, еще до ужина.

— Он знает, какие цветы ты любишь.

— Видимо, угадал.

— Или узнал.

Она вспыхнула.

— Что ты хочешь этим сказать? Что я рассказала ему о себе? Что я обсуждала с ним свои предпочтения? Это была деловой ужин, Рой. Де-ло-вой. Ты вообще знаешь, что это такое, говорить с кем-то о работе, а не допрашивать?

— Я не допрашиваю. Я спросил.

— Ты спросил как ревнивый муж. Но ты мне не муж, Рой. Ты мне никто.

Слова ударили его. Он не показал виду, но она увидела, как дрогнули его пальцы. Он сжал их в кулак.

— Я не никто. Я человек, который не спит ночами, думает о тебе. Я человек, который приезжает сюда каждый раз, когда ты зовешь, и уходит, когда ты говоришь «уходи». Я не никто.

— Тогда кто ты? Назови.

Он молчал. Слова застревали в горле. Он не умел. Слишком много лет он давил в себе все, что не касалось работы, контроля, эффективности. А это было больше, чем работа. Больше, чем контроль. Это пугало его.

— Не можешь, — сказала она, и в ее голосе была горечь. — Ты не можешь. Я так и знала.

Она отвернулась, отошла к окну, встала спиной к нему. Царица спрыгнула с подоконника и ушла в спальню. Вилла смотрела на темную улицу за стеклом и чувствовала, как внутри что-то закипает. Это затянулось. Все это — встречи без обязательств, правила, которые они сами нарушали, негласные договоренности, которые ничего не решали. Они не были вместе, но не могли быть порознь. Они мучили друг друга, не понимая, зачем. И это слишком затянулось. Пора было заканчивать — так или иначе. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

— Я больше не хочу тебя, Рой. Хватит. На этом все.

Тишина. Густая, звенящая. Он смотрел на ее спину напряженную, прямую, и чувствовал, как внутри что-то рушится. Он медленно подошел к ней. Она не обернулась. Он встал вплотную, чувствуя жар ее тела. Она не двигалась. Он развернул ее к себе, она не сопротивлялась, но смотрела в сторону, избегая его взгляда. Он взял ее лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. Она попыталась вырваться, он держал крепко. Ее дыхание стало рваным. Он поцеловал ее. Глубоко, жестко, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. Она застонала ему в губы, низко, утробно, и он почувствовал, как ее тело отвечает, как она прижимается к нему, как ее пальцы впиваются в его плечи. И в ту же секунду он отстранился. Резко. Отошел на шаг. Она стояла, тяжело дыша, глядя на него расширенными глазами.

— Себе хоть не ври, — сказал он. Голос низкий, твердый. Развернулся и ушел.

Она осталась стоять посреди кухни, глядя на закрытую дверь. Губы горели. Тело дрожало. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он был прав. За то, что она действительно врала себе. За то, что хотела его так, что это разрывало изнутри. Она села на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза. Пионы стояли на столе — белые, нежные, ни в чем не виноватые. Она смотрела на них и думала: «Откуда он узнал?»

Рой позвонил Кэт в восемь утра.

— Доминик Блэквуд. Найди все.

— Доброе утро, Рой.

— Доброе.

— Ты в порядке?

— Работаю.

Кэт помолчала секунду, ровно ту, которая означала: «я слышу, что ты не в порядке, но раз ты говоришь работаем — работаем».