Книга Миттельшпиль, страница 117 – Шеннон Макгвайр

— Что будет, то будет, – тихо говорит она и, развернувшись, исчезает в ночи.

Лента времени: 19:54 EST, 22 ноября 2008 года (две недели спустя)

Дом пахнет Днем благодарения: сложной смесью индейки, начинки и клюквенного соуса, картофельного пюре и пирога – все это не должно сочетаться и каким-то удивительным образом сочетается. Пахнет праздником. Пахнет домом. В детстве Роджер считал, что День благодарения – лучший из всех праздников. Никто не лжет и не врывается к тебе в дом, как на Рождество, не нужно надевать вызывающий зуд костюм и тесную обувь, как на Пасху; даже с Хэллоуином бывали проблемы из-за всех этих масок и монстров. Но День благодарения… День благодарения – это всегда был накрытый стол, и семья, и возможность провести время с теми, кого любишь. День благодарения был идеален.

Теперь Роджер уже повзрослел, но День благодарения по-прежнему кажется идеальным. Да, мама выбирает индейку поменьше, потому что Роджер больше не подросток и его аппетита не хватает, чтобы все доесть, и да, бабушка так никого и не научила готовить ее клюквенный чизкейк, так что, когда она умерла, рецепт умер вместе с ней, но ощущения за праздничным столом те же самые. День благодарения – самый безопасный праздник, когда люди становятся ближе друг другу, набивают желудки и наслаждаются единственным местом в мире, где всегда-всегда будет безопасно.

Дом кажется одновременно и меньше, и больше, чем раньше. После жизни в тесной квартире за пределами кампуса дом с задним двором и четырьмя спальнями для одной семьи – это земля обетованная: именно об этом по ночам мечтает половина его группы. Чтобы было место. Место для коллекций, место для бардака, место, где можно затеряться. Но протертая на обоях полоска – там, где он проводил рукой, – теперь невозможно низко. Не мог же он быть таким маленьким… И куда ни ткнуться – всюду этот контраст. Дверные ручки, когда-то слишком большие для его маленькой ладони, сейчас удобно в нее ложатся. Окна, до которых он не мог дотянуться, – на уровне глаз. Он даже достал для мамы блендер с холодильника, когда она собралась взбивать сливки; теперь он самый высокий в доме.

Его комнату переделали. Это все еще его комната, но уже не для ребенка, а для взрослого. Осталось несколько полок с его любимыми игрушками и мелочами – камень, который он нашел, когда впервые пошел на пляж с бабушкой и дедушкой, мышиные уши из первой поездки в «Мир Диснея», – но обои новые, непорванные, неистрепанные, не изрисованные мелками и фломастерами. Он смотрит на обои и вспоминает Доджер и ее белые стены, исписанные числами; у него зудят пальцы – до того хочется покрыть эту нетронутую поверхность формами глаголов и строками из классических стихотворений. Но он не станет. Это дом его родителей. Впервые в жизни он здесь гость. На самом деле нельзя снова вернуться домой. Не до конца. Сколько ни старайся.

— Роджер! – Голос матери долетает снизу, как раньше, отчетливым эхом отскакивая от стен и возвращая его в прошлое, когда он малышом цеплялся за перила и подвывал от крутизны лестницы. – Ужин почти на столе!

— Иду, ма! – кричит он в ответ, вставая со своей слишком новой кровати.

Он смотрит на открытую дверь. Затем, повинуясь порыву, встает на колени у стенного шкафа и нажимает на половицу. Раздается щелчок. Расшатанная дощечка, под которой он прятал детские сокровища, все еще на месте.