Книга Миттельшпиль, страница 232 – Шеннон Макгвайр

— Я буду сопротивляться. – И, развернувшись кругом, она выходит из комнаты и исчезает, оставляя его в одиночестве.

Нет, не в одиночестве. С ним Доджер, пишет на стене числа извлеченным из переполненного рюкзака маркером, полностью уйдя в свой маленький мир.

Он наблюдает, как она пишет, и совершает собственное путешествие во времени: взмах ресниц – и вот они в ее съемной квартире с выкрашенными в белый стенами, они довольны и смеются, они вместе. Еще один взмах, и он видит доску – глазами Доджер; в руке у нее мел, его запах щекочет ей ноздри. Он знает подходящие слова: ностальгия, тоска, сожаление. Но еще он знает, что путь вперед только один – через все это надо пройти. Он подходит к Доджер.

— Я люблю тебя.

— Знаю.

— Прости меня.

— Уже простила. – Она не отрывает взгляда от стены. – Ты тоже меня прости.

— Тебе не за что просить прощения, – говорит он.

— Ты больше не оставишь меня одну?

— Никогда.

— Хорошо. Все сходится. Расчеты работают.

— Могу я чем-то помочь? – спрашивает он.

— Опиши купальни, – говорит она.

Он начинает говорить, и, пока он рассказывает, она пишет все быстрее и быстрее, превращая его слова в числа, – так что история и великолепие этого места становятся цепочкой символов.

— Опиши Калифорнию.

И он говорит, и она снова пишет, заполняя стену целиком и переходя к следующей. Вселенная в цифрах и функциях, уравнение, которое могло бы раскрыть мир, если бы только у них было время описать и задокументировать каждый кусочек, каждую особенность чего-то настолько огромного, что должно быть безграничным. (Но у них есть время, у них оно есть: впервые Роджер осознает, что, если они умеют перезапускать собственную временную линию, это значит, что они могут закончить все что угодно, только бы вспомнить начало.)

На очереди Америка, а после – весь мир. Воздух в комнате становится все холоднее и холоднее; стены снова начинают отливать ртутью, яркой и сверкающей. Ее маркер – пока еще просто маркер, с черными чернилами и химическим запахом, но оставляемый им след сияет как хрусталь, как серебро. Правила реальности становятся податливыми.

Первый выстрел раздается сразу после того, как Доджер просит его описать дом, где он вырос. Роджер подпрыгивает. Она сурово смотрит на него.

— Мы не можем остановиться сейчас, – резко говорит она. – Мы так близко. Продолжай говорить.

— Доджер…

— Продолжай говорить.

И он продолжает. Он описывает свой дом, свои впечатления о ее доме, а затем самого себя – Роджера Миддлтона, который должен был быть самым обычным мальчиком, а оказался кем-то… другим.

Стрельба продолжается. Некоторые выстрелы ближе остальных – это Эрин не дает пройти тем, кто пришел за ними. Он полагает, что это та женщина – Ли. И она не одна. Какофония звуков слишком сильная для двух орудий. Там целая армия или, может, небольшая толпа, и они так близко, и этих стен на самом деле нет. Эти стены такие тонкие. Как долго это может продолжаться?

Он знает подходящие слова: сомнение, неверие, скептицизм. Он знает их силу. Он не задумывается о собственной силе здесь и сейчас, в этом месте, где стены ярко переливаются ртутью, где он кормит сестру-кукушку, с которой они вылупились из одного яйца, словами, из которых соткан мир. Он видит, как стены исчезают. Лишь на мгновение. Этого мгновения достаточно, чтобы он пришел в движение, протягивая руки и складывая губы для слова, которое никогда не прозвучит.