Книга Миттельшпиль, страница 65 – Шеннон Макгвайр

— Доброе утро, засранец, – сонно бормочет она. Она всегда такая, когда просыпается.

Им не слишком удаются попытки ложиться спать вовремя, но он, во всяком случае, старается отводить на сон по крайней мере пять часов в сутки – хотя бы для того, чтобы не забывать, как спрягаются неправильные глаголы. А Доджер, когда он последний раз ее спрашивал, спала в лучшем случае три. Неизвестно, сколько еще она продержится с таким графиком. При этом он не сомневается, что никакие его слова не заставят ее спать больше.

Теперь они ссорятся чаще, чем в детстве. Отчасти потому, что стали другими: менее гибкими, более взрослыми; они уже не готовы принимать на веру все, что им говорят. Отчасти потому, что она так и не простила его за то, как он оборвал контакт. Она говорит, что простила, но он знает, что она врет, а она знает, что он это знает, но никто из них ничего с этим не делает, потому что они сомневаются, что с этим можно что-то сделать. У них особенная связь, и это хорошо звучит на словах, но на деле от этого не легче: они не телепаты – он не может прочитать ее мысли и подобрать правильные слова, чтобы она поверила, что он сожалеет, что всегда будет сожалеть и что он бы все изменил, если бы только мог. Она тоже не может видеть его мысли. Они могут только проникать в головы друг друга, словно по самой необъяснимой телефонной связи на свете.

(По крайней мере, теперь они могут друг от друга отгородиться. Запереть ментальные двери, навесить ментальные замки и обрести хоть какое-то уединение. В детстве у них это не получалось. Да и сейчас приходится прилагать усилия. Простого «не хочу» недостаточно. Нужно активно сопротивляться, а это утомительно. И еще они не чувствуют друг друга так же, как раньше. Он не чувствует, что она устала. Она не чувствует, что он кивает. Что-то исчезло в долгой пропасти их разлуки, и он не знает, хочет ли это вернуть.)

Если бы они смогли провести хоть какое-то время рядом, в одном и том же месте, все было бы иначе. Он в этом уверен. Она все еще его лучший друг, и, если бы они могли просто побыть в одной комнате, даже не разговаривая, ничего не делая – просто сосуществуя, они могли бы оставить прошлое позади. Он знает, что у них получилось бы.

— Доброе, – отвечает он. – Мы снова забыли поспать?

— Ну, я не прямо забыла, – говорит Доджер. – Просто у меня были другие дела.

— Другие дела?

— По телевизору показывали все части «Кошмара на улице Вязов».

Роджер вздыхает.

— Ты говоришь, что не читаешь книги, потому что в книгах сплошной обман. Как тебе могут нравиться стремные фильмы ужасов? Ты пытаешься наказать меня за мои грехи?

— А то, – отвечает Доджер. – В любом случае ты же не видишь мои кошмары. Как бы ты узнал, что я пытаюсь тебя наказать? Просто радуйся, что мне хоть что-то нравится.

— Когда ты столько не спишь, ты совсем не подарок.

— Это правда. – Она зевает. – Кто сейчас за главного?

— Ты. Я уже в школе.

— Везучий хрен, гуляешь целый урок. – Она открывает глаза, и его взору предстает потолок. Пластиковых звезд больше нет, теперь это темно-синее поле, расчерченное светящейся краской. Доджер нарисовала у себя на потолке карту звездного неба. Это чудесно. Иногда, когда Роджер не может заснуть, он просит ее выключить свет и дать ему посчитать нарисованные звезды. Каждый раз он проваливается в сон раньше, чем успевает досчитать до конца.