Книга Миттельшпиль, страница 67 – Шеннон Макгвайр

— У меня занятие с детьми из средней школы, которые хотят научиться играть в шахматы, и это пригодится для поступления.

— Я думал, ты собираешься поступать в Стэнфорд.

Она пожимает плечами и тянется за расческой; в зеркале над раковиной отражается ее лицо. У нее все еще стрижка «под пажа» – как в тот день, когда он увидел ее на шахматном турнире: достаточно короткая прическа, чтобы не морочиться с уходом за волосами, и достаточно длинная, чтобы люди не забывали, что она девочка. Не то чтобы в этом была необходимость: он ни разу за ней не подглядывал, но она теперь взрослая девушка, как он – взрослый парень. Она может сколько угодно носить бесформенные свитера и рваные джинсы, но женские формы не скроешь.

— Если я пойду в Стэнфорд, я так и останусь дочкой профессора Чезвича, – отвечает она, нещадно расчесывая волосы. Роджер сочувственно морщится, хоть и не чувствуя, но угадывая ее боль. – И еще я всегда буду гениальной девочкой, которая не захотела закончить школу раньше. Здесь таких не особенно любят. Хоть сто раз скажи: «Для социального развития мне необходимо находиться среди сверстников», – их волнует только то, что я могла бы уже быть на полпути к получению степени.

— Извини, – говорит Роджер.

— Да ладно. – Доджер бросает расческу в корзину, достает зубную щетку и выдавливает на нее мятную пасту. – Твои родители не позволили тебе уйти из старших классов, и это правильно. Нам обоим нужно было больше времени, а ты бы еще слишком сильно скучал по Элисон, если бы вам пришлось расстаться до того, как закончилась влюбленность. Теперь ты рассказывай, чем сегодня займешься, мне надо чистить зубы.

Она засовывает щетку в рот прежде, чем он успевает возразить, что все еще влюблен в Элисон, но, хотя сейчас его очередь говорить, он молчит. Потому что Доджер права. Когда они с Элисон расстанутся, он точно не станет плакать. А год назад – мог бы. А еще год назад это был бы конец света. Все меняется.

— Занятиями, – начинает он. – На завтра не должно быть много домашки, а ту, что будет, я могу закончить к пяти. Вернее, должен закончить к пяти, потому что папа возьмет меня с собой на футбол.

Доджер вопросительно мычит, не вынимая изо рта зубной щетки. Роджер улыбается.

— «Ред Сокс» против «Джайентс», – отвечает он. – Наши против ваших. Думаю, мы наконец точно узнаем, кто лучше, а, девочка из Калифорнии? Непременно пришлю извинительный букет, когда мы втопчем вас в грязь.

Она сплевывает, прополаскивает рот и чинно произносит:

— Сперва тебе придется узнать, где я живу. Так что придумай угрозу получше.

Роджер колеблется.

— Ну, ты можешь дать мне свой адрес, – наконец говорит он.

— Неа, – отвечает Доджер. – Попробуй еще раз.

С того шахматного турнира они будто поменялись ролями. Теперь Роджер предлагал ей свой домашний адрес, телефонный номер, даже номер почтового ящика, арендованного на деньги, сэкономленные с тех, что давали ему на еду, – лишь бы у нее была возможность связаться с ним не только вот так: когда ее голос шепчет у него в голове, а ее глаза смотрят на мир его глазами. Всякий раз она отказывалась. Отказывалась и, более того, свои контакты тоже не давала. Он знает каждый дюйм ее дома, от заедающего шпингалета на задней двери до расшатанного плинтуса в комнате с компьютером, где она прячет вещи, которые хочет скрыть от родителей: бритвенные лезвия, купленные в ближайшей аптеке, пыльные журналы, таблетки кофеина, тщательно свернутый бумажный пакетик с чем-то похожим на орегано (это не орегано), – но, если бы он вдруг оказался в Пало-Альто, он не смог бы найти этот дом. Когда Доджер, разговаривая с ним, идет по дорожке, она смотрит на небо, на траву, на что угодно, только не на что-нибудь, что могло бы дать ему хоть какой-то ориентир, и уж точно не на табличку с адресом.