Книга Миттельшпиль, страница 75 – Шеннон Макгвайр

— Друг. Пожалуйста. Я знаю, вы не хотите мне верить, я знаю, это звучит как бред сумасшедшего, но ради Доджер вы должны добраться до дома как можно скорее. Вы должны спасти ее. Вы должны добраться домой и спасти ее.

Профессор Чезвич что-то лопочет и хочет узнать что-то еще, но Роджер аккуратно кладет трубку на рычаг. Вот и все; он сделал все, что мог. Он пытался. Он отдал последние силы, но он пытался.

— Сколько раз мы будем это делать, Додж? – бормочет он. Окончания слов – будто кашица, оплывают и падают с ложки. Она его не слышит. Связь не ощущается, нет никаких признаков, что дверь еще существует. Все в порядке. Все в порядке. Он пытался. Он пытался… пытался…

На него обрушивается третий приступ – запредельно огромный. Все прочее уходит, а затем уходит и он, и это нормально. Все в порядке. Он пытался.

Он пытался.

Лента времени: 7:51 PST, 5 сентября 2003 года (тот же день тот же день тот же день)

Питер Чезвич не из тех, кого легко напугать. Он никогда не боялся. Он смотрит ужастики вместе с дочерью и смеется над резиновыми монстрами и преувеличенно жуткими сценами; новости вызывают отвращение, но не страх. Это другие люди боятся, а он – нет.

Но, когда он огибает дом и видит мигающие сирены на полицейских машинах, припаркованных за углом, у него едва не останавливается сердце.

Подъездная дорожка к дому перекрыта, поэтому он втыкает машину в первое попавшееся свободное место, наехав передним колесом на поребрик. Но ему все равно. Он уже выскочил из машины и бежит ко входу в дом, а когда полицейский заступает ему дорогу, он ревет: «Я ее отец!» с таким неимоверным отчаянием, что мужчина пропускает его и не пытается спорить, не просит успокоиться.

Это плохо. Он знал, что все плохо, с того самого момента, как мальчик с новоанглийским акцентом повесил трубку (он выследит его, о да, он найдет его и сначала поблагодарит, а потом даст в челюсть так, чтобы у него треснули зубы, потому что он знал, он знал и не позвонил, пока не стало слишком поздно). Он знал, что все плохо, когда позвонил домой, и Хезер сказала, что не знает, где Доджер, что она рано ушла в школу и поцеловала ее на прощание, чего не делала с восьмого класса. Каждый знак на пути, начавшемся с того звонка, говорил ему, что все плохо, и он верил им всем.

Он просто не верил, что все настолько плохо. Так плохо, что во дворе стоят целых трое полицейских; так плохо, что там, где, вероятно, стояла машина скорой помощи, – пустота. Насколько быстро они увезли ее? Они увезли ее или просто тело – пустую, покинутую, бесполезную оболочку? Она донор органов. Она решила поступить со своим телом именно так, как только стала достаточно взрослой, чтобы самой принимать такие решения. Они бы постарались доставить ее в больницу как можно скорее, независимо от того, жива она или мертва.

Мысль о том, что сердце его дочери бьется в чьей-то чужой груди, заставляет его пошатнуться, и ему приходится опереться о дверной косяк под сочувствующими взглядами полицейских. Ни один из них не пытается его поддержать. Это плохо. Очень-очень плохо.

Хезер, видимо, не поехала в машине скорой помощи, а решила дождаться его. Она на кухне, руки у нее пусты, на полу разбитая чашка с кофе. Она в тупом недоумении смотрит на эту чашку, будто не может понять, как она там оказалась: почему сработала гравитация, почему законы вселенной продолжили работать, а не просто отключилисьв ту самую секунду, когда все это началось. Вселенная должна была ее предупредить. Вселенная хоть как-то должна была ее предупредить.