Книга Гремучий Коктейль 7, страница 101 – Харитон Мамбурин

— А вот сейчас обидно было.

— Кейн, она с утра взглядом приказала мимо проходящему Красовскому, у которого было, между прочим, похмелье, взять её на плечо и катать по коридору. Я не хочу жену, которая будет мной управлять так, как я управляю лошадью!

— Друг, — я положил нервно дергающему глазом блондину руку на плечо, — Как думаешь — твои или мои желания сильно могут повлиять на то, что произойдет?

— Ты издеваешься…

— Немного. У тебя еще лет пятнадцать времени, чтобы успеть приготовить из двенадцатого сына графа Азова достойную партию моей дочери.

— То есть, буквально принести в жертву младенца, да, Кейн?

— Или он, или ты, дружище. Как, кстати, назвали?

— Владимир.

— Красивое имя.

— Ага…

— Алисе понравится…

— Да катись ты в лес, Дайхард!!

— Ладно, похихикали и будет. Она уже заканчивают.

Пришла пора выступать остальным, причем, своими словами. Первым после жены пошёл я, толкнув короткую, но бодрую речь на тему «боролись, боремся и будем бороться». Больше всего ей аплодировал Рао Тан, к которому гости стояли чуть ли не очередью, а уж ухмылка на смазливой морде этого китайца… присутствовала, но только для тех, кто его знал также хорошо, как и мы. Аристократы на то и аристократы, лицемерие здесь в чести, являясь неотъемлемой частью социальной сцены, так что все хорошо понимали, что смена поставщиков ни на что особо в привычках большей части знати не повлияет.

Там, где спрос, там и предложение, бороться с этим бесполезно.

Но можно возглавить.

Выступали и остальные. Не Рао Тан, конечно, но слово дали Герману Твинмемберу, оказавшемуся представителем антисиндикатовских настроений в Америке, затем вызвали Корочкиных-Одолевских, как представителей империи Русь, а потом слово взяли (и долго не хотели отдавать) Глория Лимьерри и несколько её итальянских товарищей по борьбе. К этому отнеслись с пониманием, учитывая, сколько власти в Италии набрал Синдикат, располагая там целые деревни с «пенсионерами».

Со стороны ревнителей уже доносились слегка пьяные звуки, когда, наконец, с торжественной частью оказалось покончено, после чего началась активная социальная жизнь. Очень активная, надо сказать. Люди со всех концов Сердечника знакомились и бурно общались, куртуазно налаживая мосты, в том числе и планируя заполнить собой образовавшийся вакуум влияния. Был бы здесь поэт, осиянный пламенем справедливости, он бы сказал «гиены делят труп убитого медведя», но так, как вместо поэтому был я, то мысль была чуть благороднее «предприимчивые люди, пошедшие на немалый риск, трудятся, пожиная плоды своего триумфа».

Видимо, мои мысли чересчур отобразились на лице, потому что когда я унес это самое лицо на террасу, подышать свежим воздухом и развеяться после вчерашней пьянки, то услышал, как позади раздался странный мужской голос:

— В сказках, князь, победителей не судят, но умалчивается факт того, что не судят их, лишь пока они сильны. Однако же вы, княжеубийца, ставший цареубийцей, сейчас особенно глупы, если не замечаете, что являетесь халифом на час. Не пройдет и нескольких дней, как слава вашего триумфа поблекнет, а о крови на руках, пускай даже эта кровь весьма потешного монарха, вспомнят. Как припомнят и то, что из небоподобных Истинных вы низверглись до простых смертных. Сам. Что же вы делаете сейчас? Устранились от общего пира, брезгливо отвернулись от туши убитого тигра, буквально бросая в лицо остальным охотникам, что среди них есть те, кто ставят себя выше. Думаете, вам это простят?